Серия о восприятии · 10 книг

Другой разговор

Это не книга о болезни — это книга о восприятии. У каждого из нас есть внутренний переводчик, превращающий сигналы мира в реальность; у героев этой книги он работает иначе — не хуже и не лучше. Все имена вымышлены. Все истории — правда.

Книга первая

Книга о людях, которые видят мир не так, как все

Художественные зарисовки с научными вставками

Норма — это просто большинство голосов. Но большинство голосов иногда ошибается. Спросите историю.

О КНИГЕ

Это не книга о болезни. Это книга о восприятии.

У каждого из нас есть свой внутренний переводчик — он берёт сигналы из внешнего мира и превращает их в реальность. Цвета, звуки, лица, смыслы. У большинства людей переводчик работает примерно одинаково, поэтому они договорились называть результат его работы «нормой».

У героев этой книги переводчик работает иначе.

Не хуже. Не лучше. Иначе.

Иногда это мешает жить. Иногда это даёт то, чего нет у других — особую остроту восприятия, связи между вещами, которые обычный мозг не замечает, способность видеть паттерны там, где другие видят хаос. Иногда одно и то же качество является одновременно даром и мучением — в зависимости от дня недели, дозы таблеток и настроения соседа по палате.

Героев в этой книге пятеро.

Все они реальны — в том смысле, что составлены из реальных опытов, реальных описаний, реальных слов людей с шизофренией, которые писали о своём мире в дневниках, интервью, мемуарах и на форумах в три часа ночи, когда спать невозможно, а говорить не с кем.

Все имена вымышлены. Все истории — правда.

ГЕРОИ

Миша, 34 года. Бывший программист. Голоса появились в двадцать шесть — сначала один, потом трое, потом целый совет директоров, который собирается у него в голове каждое утро в восемь ноль-ноль и имеет очень определённые взгляды на то, как Мише следует проводить день. Миша с ними не всегда согласен. Иногда они спорят часами. Миша обычно проигрывает, но не всегда.

Катя, 28 лет. Художница — или была ею, до того как мир стал слишком громким. Видит цвета там, где другие их не видят: у звуков, у чисел, у людей. Чужая злость — тёмно-оранжевая, почти коричневая. Тревога — серо-зелёная, как старая медь. Это называется синестезия, и это не шизофрения, но у Кати есть и то и другое, и они живут внутри неё как две соседки в коммуналке — иногда ладят, иногда нет.

Антон, 52 года. В больнице уже в восьмой раз. Знает персонал по именам, знает распорядок наизусть, знает, что столовская гречка по вторникам всегда пересолена. Снаружи убеждён, что за ним следят. Внутри — что ему просто нужно немного поспать и чтобы перестали менять мебель в его квартире, пока он здесь.

Соня, 19 лет. Первый раз в больнице. Первый раз вообще. Пришла сама — это важно, потому что так делают не все. Ещё не знает, что с ней происходит, но точно знает, что то, что она видит по ночам, не должны видеть другие люди. По крайней мере, они так говорят.

Виктор Семёнович, 67 лет. Заслуженный инженер, отец троих детей, дедушка пятерых внуков. Шизофрения у него с сорока лет, но диагноз поставили в пятьдесят два. До этого все думали, что он просто «со странностями». В каком-то смысле они были правы.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ГОЛОСА

ГЛАВА 1: СОВЕТ ДИРЕКТОРОВ

Голосов у Миши трое, и у каждого есть имя.

Первый называется Геннадий Аркадьевич. Он появился раньше всех — ещё в институте, на третьем курсе, в сессию. Тогда Миша думал, что это просто внутренний критик — у всех же есть внутренний критик? Геннадий Аркадьевич говорил примерно то, что говорят все внутренние критики: «ты не успеешь», «ты недостаточно умный», «вот Серёга из соседней группы уже всё сдал». Стандартный репертуар.

Потом Миша понял, что внутренние критики обычно не комментируют, как именно ты жуёшь завтрак.

— Ты опять жуёшь на правую сторону, — сообщил Геннадий Аркадьевич в одно октябрьское утро. — Это создаёт асимметричную нагрузку на челюстной сустав. Я читал статью.

— Где ты читал статью? — спросил Миша вслух, потому что в квартире он был один и стесняться было некого.

— Не важно где. Важно что.

Второй голос появился через два года и назвался Людмилой. В отличие от Геннадия Аркадьевича, Людмила была в целом настроена доброжелательно, но имела привычку давать советы в самый неподходящий момент. Например, во время собеседований на работу.

«А ты спроси про отпуск», — шептала Людмила, пока HR-менеджер рассказывала о корпоративной культуре. — «Сразу спроси, сколько дней отпуска. Это важно. И про больничные».

— Людмила, не сейчас, — думал Миша.

— Потом забудешь.

— Не забуду.

— В прошлый раз забыл.

Это была правда. В прошлый раз он забыл.

Третий голос появился позже всех и был самым загадочным. Он не представился и на вопросы о имени отвечал только «неважно». Говорил редко, но когда говорил — это было что-то значительное. Например: «Обрати внимание на этого человека» — и Миша обращал внимание, и оказывалось, что человек действительно важен. Или: «Не садись в эту маршрутку» — и маршрутка ломалась через два квартала.

Миша называл его Третий и немного побаивался, но уважал.

Психиатр Инна Валерьевна, которая вела Мишу последние четыре года, знала про всех троих.

— Геннадий Аркадьевич сегодня как? — спрашивала она на приёме.

— Активный, — говорил Миша. — Высказывался о моей осанке, о том, что я слишком долго смотрю в телефон, и о геополитической ситуации.

— А Людмила?

— Просила напомнить вам, что у меня заканчивается рецепт.

Инна Валерьевна улыбалась и выписывала рецепт.

— Она права, кстати.

— Я знаю, — говорил Миша. — Она почти всегда права. Это немного раздражает.

Что такое голоса на самом деле?

Короткий научный отступ, обещанный в предисловии.

Слуховые галлюцинации при шизофрении — это не метафора и не выдумка. МРТ-исследования показывают: когда человек слышит голоса, активируются те же зоны мозга, что и при реальном восприятии речи. Для мозга голоса — настоящие. Не «кажется», не «придумывает». Настоящие.

Около 70% людей с шизофренией слышат голоса. Среди них примерно треть — голоса комментирующие (как Геннадий Аркадьевич), треть — командующие, треть — разговаривающие между собой о человеке в третьем лице, как будто он экспонат в музее.

Интересный факт: в разных культурах голоса ведут себя по-разному. Исследования показали, что в США голоса чаще агрессивны и незнакомы. В Индии и Африке — чаще знакомы и иногда дают полезные советы. Культура, оказывается, влияет даже на галлюцинации.

Геннадий Аркадьевич, по всей видимости, сформировался под влиянием отечественной традиции.

В тот день, с которого начинается эта история, Миша сидел в приёмном покое психиатрической больницы номер семь и ждал, пока медсестра найдёт его карточку.

Он пришёл сам. Это тоже важно.

Не потому что стало плохо — плохо бывало и хуже. Просто Геннадий Аркадьевич последние три дня говорил без остановки, Людмила начала перебивать Геннадия Аркадьевича, а Третий молчал уже неделю, что всегда означало что-то, хотя Миша не мог точно сказать что.

— Вам плохо? — спросила женщина рядом. Лет пятьдесят, в вязаной кофте, с хозяйственной сумкой. Совершенно обычная — такие обычно сидят в очереди в поликлинике, а не здесь.

— Нет, — сказал Миша. — Просто корректировка.

— А, — сказала женщина. — Я тоже на корректировку. Антон мой привёз, — она кивнула на мужчину у окна, который смотрел в телефон с видом человека, привёзшего жену на корректировку уже достаточно много раз, чтобы знать, что телефон — лучшее, что можно делать в такие моменты. — Он у меня терпеливый.

— Это хорошо, — сказал Миша.

— Главное, что понимает, — сказала женщина. И, немного подумав: — Не всегда понимает. Но старается.

Миша кивнул. Он знал, что она имеет в виду.

За окном шёл дождь. Геннадий Аркадьевич молчал — редкое явление, которое Миша научился ценить так же, как ценят неожиданный выходной.

— Меня Миша зовут.

— Антонина Степановна. Тоня.

Они помолчали — вполне комфортно, как умеют молчать люди, которым не нужно объяснять друг другу, зачем они здесь.

ГЛАВА 2: ЦВЕТ ТРЕВОГИ

Катина тревога была серо-зелёной.

Не метафорически — буквально. Когда тревога нарастала, воздух вокруг начинал приобретать этот оттенок, особенно по краям вещей, особенно у углов комнаты, особенно когда звонил телефон.

Телефон звонил сейчас.

Катя смотрела на него с дивана и видела, как от него расходится серо-зелёное марево, пульсирующее в такт вибрации. Номер был незнакомый — незнакомые номера всегда серо-зелёные. Знакомые люди имели свои цвета: мама была тёплым жёлтым с рыжиной, подруга Вера — голубым, почти бирюзовым, врач Инна Валерьевна — спокойным серым, как хорошая осень.

Катя взяла трубку.

— Добрый день, вас беспокоит страховая компания...

Она нажала отбой. Серо-зелёное марево немного рассеялось.

Синестезия у Кати была с детства — она помнила, как в первом классе сказала учительнице, что цифра семь синяя, а восемь — коричневая, и учительница позвонила маме. Мама отвела её к детскому психологу. Психолог сказал, что это вариант нормы, называется синестезия, у многих художников так бывает, ничего страшного.

Шизофрения появилась позже. В двадцать три года, как будто дождалась своей очереди.

Она не появилась резко — не было одного момента, после которого всё изменилось. Просто мир начал накапливать лишнее. Слишком много цветов у звуков. Слишком много смыслов у случайных фраз. Слишком много связей между вещами, которые, по мнению большинства, не были связаны.

В метро объявления по громкоговорителю были красными. Красный — это предупреждение, это важно, слушай. Катя начала слушать слишком внимательно и нашла в стандартных объявлениях про «осторожно, двери закрываются» систему. Не сразу, не вдруг — постепенно, как складывается пазл.

Когда она рассказала об этом маме, мама снова позвонила.

На этот раз не к психологу.

Сейчас Катя жила в небольшой квартире на пятом этаже и работала иллюстратором — удалённо, из дома, что было хорошо, потому что выходить каждый день было бы слишком. Не невозможно — просто слишком. Мир снаружи был очень насыщен: чужие эмоции оставляли в воздухе следы, которые Катя видела ещё долго после того, как люди уходили. Автобусные остановки были особенно тяжёлыми — столько людей, столько тревог, столько незакрытых разговоров.

Она нарисовала схему. Это помогало.

На большом листе ватмана, приколотом к стене над рабочим столом, был нарисован «Словарь цветов» — что какой цвет означает, когда он появляется, что с этим делать. Серо-зелёный: тревога, не обязательно реальная угроза, подождать пять минут и переоценить. Тёмно-оранжевый: чужая злость, держать дистанцию, не принимать на себя. Ярко-белый с мерцанием: начало эпизода, немедленно позвонить Инне Валерьевне или маме.

Это был рабочий документ, не украшение. Катя дорабатывала его регулярно.

— У тебя красиво, — сказала Соня.

Соня была новенькой в группе поддержки — молодая, с широко открытыми глазами человека, который ещё не понял, что именно происходит, но уже понял, что происходит что-то. Они познакомились три недели назад, когда обе пришли на занятие и оказались единственными, кто пришёл вовремя.

Катя показала ей Словарь цветов.

— Это система, — объяснила она. — Мозг любит системы. Если ты знаешь, почему что-то происходит, это менее страшно. Даже если «почему» немного необычное.

Соня смотрела на лист долго.

— А у меня нет цветов, — сказала она. — У меня есть... геометрия. Ночью всё становится геометрическим. Люди — это фигуры. Треугольники злые, квадраты — надёжные, круги — непредсказуемые.

— Это интересно, — сказала Катя. И это не было вежливостью. Это правда было интересно.

— Все говорят «интересно», — сказала Соня чуть устало. — Потом добавляют «и страшно, наверное». Как будто одно исключает другое.

Катя подумала.

— Нет, не исключает, — сказала она. — У меня тоже одновременно. Уже пять лет.

Ещё один научный отступ — про цвета.

Синестезия и шизофрения иногда сосуществуют, но это разные вещи. Синестезия — это когда стимул одного чувства автоматически вызывает ощущение другого: звук рождает цвет, цифра имеет вкус, слово ощущается как текстура. Это не патология — синестезия есть примерно у 4% людей, непропорционально часто у художников и музыкантов.

Набоков видел буквы в цвете. Римский-Корсаков слышал тональности как цвета — до мажор был белым, ля мажор — розовым. Кандинский говорил, что жёлтый «кричит».

При шизофрении восприятие тоже может меняться — но иначе: не автоматически и стабильно, а непредсказуемо, часто пугающе. Мир становится слишком связным или слишком фрагментированным, слишком насыщенным смыслом или, наоборот, опустевшим.

Катин мозг делает и то, и другое одновременно. Это, по всей видимости, требует значительных ресурсов.

ГЛАВА 3: ВОСЬМОЙ РАЗ

Антон знал эту больницу так хорошо, что мог бы водить экскурсии.

— Вот здесь, — говорил бы он воображаемой группе туристов, проводя их по коридору второго этажа, — находится пост медсестёр. Медсестра Галя работает по чётным дням, медсестра Оля — по нечётным, и это важно знать, потому что Галя всегда даёт добавку к ужину, если попросить вежливо, а Оля не даёт никогда, принципиально, это её позиция, и спорить бессмысленно. — Здесь, — продолжал бы он, останавливаясь у окна в конце коридора, — лучший вид. Видно кусок парка и краешек забора. Если встать ровно по центру и немного наклониться влево — забор не виден совсем. Рекомендую.

Экскурсии он не водил. Но мог бы.

Восьмая госпитализация отличалась от предыдущих тем, что в этот раз Антон был в достаточно хорошем состоянии, чтобы это осознавать. Это было одновременно хорошо и неприятно — когда совсем плохо, как-то проще. Думать не надо. А сейчас думалось вполне отчётливо, и мысли были такими: опять, и сколько ещё, и Серёга из соседней палаты уже третий год не ложится, как он это делает, и надо позвонить сыну, и не надо звонить сыну, нечего его расстраивать.

Он позвонит. Позже. Когда будет понятно, что сказать.

Новенький — молодой парень, Миша — оказался в соседней палате и имел привычку разговаривать сам с собой. Антон это заметил в первый же вечер — через приоткрытую дверь доносилось:

— Геннадий Аркадьевич, я прошу вас. Я пытаюсь спать.

Пауза.

— Это не аргумент. Осанка во сне тоже имеет значение.

Пауза.

— Нет, я не буду менять позу. Мне удобно.

Пауза, долгая.

— Ладно. Но только на пять минут.

Антон лежал на своей кровати, смотрел в потолок и думал, что у этого Миши занятная компания. Его собственная голова была, по счастью, тихой — таблетки в больнице давали вовремя и правильные, это был один из плюсов. Снаружи таблетки он иногда пропускал. Не специально — просто забывал, или казалось, что сегодня и так нормально, или кончались, а аптека далеко.

Психиатры называют это «низкой комплаентностью». Антон называл это «жизнью».

Утром они познакомились у кофейного автомата — единственной точки в больнице, где можно было получить что-то похожее на удовольствие, хотя кофе был жидким и стоил столько, что Антон каждый раз удивлялся.

— Снова дорожает, — сказал он автомату.

— Двадцать рублей добавили с прошлого раза, — согласился Миша, стоявший за ним. — Я считаю, это несправедливо.

— Абсолютно.

Они взяли по стакану и сели у окна с видом на кусок парка. Антон машинально сдвинулся влево — забор исчез.

— Лайфхак, — объяснил он Мише. — Так лучше.

Миша проверил. Кивнул. Тоже сдвинулся влево.

— Вы здесь давно? — спросил Миша.

— В этот раз — четыре дня. Вообще — бывал.

— Много?

— Это восьмой раз.

Миша помолчал, с уважением, как будто Антон сообщил о восьми восхождениях на Эверест.

— Я третий, — сказал Миша. — Ещё учусь.

— К восьмому уже знаешь всё, — сказал Антон без особой гордости. — Где что лежит, кто как работает. Гречка по вторникам пересолена — это, кстати, сразу говорю, чтобы не удивлялся.

— Спасибо, — серьёзно сказал Миша. — Это важная информация.

За окном, за куском парка без забора, шло обычное утро обычного города. Люди куда-то шли. Машины куда-то ехали. Кто-то выгуливал собаку.

— Иногда думаю, — сказал Антон, — они вот так идут и не знают, что мы здесь сидим. И мы не знаем, что у них там происходит. Все живут в разных кино.

— У меня три режиссёра, — сказал Миша. — Минимум.

Антон засмеялся. Впервые за несколько дней.

ГЛАВА 4: ПЕРВЫЙ РАЗ

Соня пришла сама.

Это казалось ей важным — что сама. Что не под конвоем, не потому что кто-то настоял, не потому что случилось что-то совсем страшное. Просто в какой-то момент стало ясно: то, что она видит по ночам — геометрические тени, фигуры в углах, треугольники у дверей — это не снится. Это другое.

Она позвонила на горячую линию психиатрической помощи в два часа ночи.

Ответила женщина с усталым, но добрым голосом.

— Опишите, что происходит, — сказала женщина.

Соня описала.

— Вам страшно? — спросила женщина.

— Не всегда, — честно сказала Соня. — Иногда просто... много.

Женщина сказала, что это можно лечить. Что нужно прийти. Что она не обязана — это её выбор. Что это не значит «сумасшедшая», это значит «мозг работает иначе, и с этим можно разбираться».

Соня записала адрес.

Через три дня пришла.

Приёмный покой был, честно говоря, страшноватым — не потому что что-то плохое, просто незнакомое. Незнакомое всегда немного треугольное, а треугольники Соня не любила. Но в коридоре сидела женщина лет сорока пяти в вязаной кофте, которая была совершенно квадратной — надёжной, устойчивой — и рядом с ней было легче.

Потом появился молодой мужчина. Тоже ничего особенно треугольного.

— Меня Миша зовут, — сказал он.

— Антонина Степановна. Тоня, — сказала женщина.

Соня немного послушала, как они молчат — а они молчали хорошо, без напряжения, — и сказала:

— Соня.

Все кивнули. Никто не спросил, что с ней. Это было приятно.

За окном шёл дождь. В дождь углы смягчаются, треугольники становятся менее острыми. Соня смотрела в окно и думала, что, может быть, всё не так плохо. Не хорошо — просто не так плохо. Это было что-то.

ГЛАВА 5: ВИКТОР СЕМЁНОВИЧ И ЕГО СИСТЕМА

Виктор Семёнович знал, что за ним следят.

Это не было параноей — это было наблюдением. Виктор Семёнович был инженером тридцать пять лет и привык доверять наблюдениям, а не интерпретациям. Факты: серая машина стояла у его дома три утра подряд. Сосед Витя здоровался с необычной настойчивостью. В газете «Аргументы и факты» за прошлую среду было подчёркнуто несколько слов карандашом, которого Виктор Семёнович не помнил.

Это могло означать разное. Он рассматривал варианты.

Дочь Наташа называла это «снова началось» и звонила его психиатру.

Виктор Семёнович не обижался — он понимал, что со стороны это выглядит определённым образом. Он сам, если подумать, понимал, что «серая машина плюс сосед плюс карандаш» — это не обязательно система. Это могло быть просто жизнь, которая иногда выглядит как система, особенно если смотреть внимательно.

Но что если всё-таки система?

— Виктор Семёнович, — сказала на прошлой неделе Инна Валерьевна, — я хочу обсудить с вами один момент. Вы согласны, что иногда ваш мозг ищет паттерны там, где их нет?

— Согласен, — сказал Виктор Семёнович.

— И что это может быть симптомом?

— Согласен, — сказал Виктор Семёнович. — Но, Инна Валерьевна, я также согласен, что иногда паттерны есть. Вы же не будете спорить?

Инна Валерьевна не спорила.

— Поэтому, — продолжил Виктор Семёнович, — я разработал методологию. Когда я замечаю паттерн, я присваиваю ему вероятность. От нуля до ста процентов. Если вероятность ниже тридцати — я её игнорирую и принимаю таблетку. Если выше семидесяти — проверяю. Если между — жду и наблюдаю.

Инна Валерьевна смотрела на него.

— Это... довольно разумный подход, — сказала она осторожно.

— Я инженер, — сказал Виктор Семёнович. — Мы любим методологию.

Серая машина, по его оценке, тянула на сорок процентов — наблюдать. Сосед Витя — на двадцать пять — игнорировать, принять таблетку. Карандаш в газете — на восемьдесят, но потом выяснилось, что это сделала внучка Маша, которой восемь лет и которая недавно научилась писать. Вероятность упала до нуля.

Он отметил это в тетради наблюдений.

В тетради было много отметок. Семнадцать лет наблюдений — это большой массив данных.

Научный отступ: о паттернах.

Мозг человека — это машина по поиску паттернов. Это эволюционное преимущество: лучше увидеть льва в кусте, которого нет, чем не увидеть льва в кусте, который есть. Ложноположительный результат дешевле ложноотрицательного.

При шизофрении эта система работает с усиленным коэффициентом. Мозг находит связи между несвязанными событиями — это называется апофения. Слова в газете выглядят как послание. Номерные знаки складываются в даты. Незнакомый человек явно следит.

Виктор Семёнович, разработав свою методологию вероятностей, сделал то, что психиатры называют «когнитивным совладанием» — придумал рабочий инструмент, чтобы жить со своей головой. Таких инструментов не существует в учебниках. Они придумываются самими людьми, часто методом проб и ошибок, часто гениально.

Методология Виктора Семёновича, если честно, заслуживает публикации в журнале.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: СНАРУЖИ

ГЛАВА 6: СУПЕРМАРКЕТ КАК ИСПЫТАНИЕ

Поход в супермаркет Миша планировал заранее.

Не потому что любил планировать — просто без плана было хуже. С планом: список, маршрут по магазину, примерное время, запасной вариант если станет плохо (выйти, позвонить, подышать). Без плана: Геннадий Аркадьевич начинал комментировать каждый товар на полке, Людмила предлагала купить то, что не нужно, а Третий молчал и от этого становилось тревожно.

Сегодня Миша шёл за молоком, хлебом и, если получится, за кофе.

Кофе был стратегическим вопросом, потому что кофе был в дальней части магазина, а дальняя часть магазина означала больше людей, больше звуков, больше всего. Но кофе был нужен.

— Можно взять растворимый у кассы, — сказал Геннадий Аркадьевич. — Он там всегда стоит.

— Растворимый — это не кофе, — ответил Миша мысленно, проходя мимо овощей.

— Зато ближе.

— Ты сегодня за здоровый образ жизни?

— Я всегда за рациональность.

— Это новость.

Людмила вмешалась: «Возьми ещё сок. Апельсиновый. У тебя давно не было витамина С». Миша добавил сок в список. Это было проще, чем спорить.

Молочный отдел был холодным и пах определённым образом — Миша не любил этот запах, но терпел. Выбор молока занял четыре минуты: жирность, срок годности, цена, ещё раз срок годности. Геннадий Аркадьевич прокомментировал, что с его чувствительностью желудка следовало бы брать не выше 2,5%, но это было дельное замечание и Миша его учёл.

У кофейного стеллажа стояла пожилая женщина и долго смотрела на упаковки.

— Вы ищете что-то конкретное? — спросил Миша, потому что иногда лучше спросить и двигаться дальше.

— Да вот, — сказала женщина, — внук просил молотый, а я не понимаю, чем они отличаются.

Миша понимал, чем они отличаются, — и следующие пять минут объяснял про степень помола и способы заваривания. Геннадий Аркадьевич молчал — кофе был его слабым местом, он в нём не разбирался.

Женщина взяла среднего помола и поблагодарила.

— Пожалуйста, — сказал Миша.

Людмила сказала: «Видишь, как хорошо. Ты помог человеку». Миша мысленно кивнул. Иногда голоса говорили правильные вещи.

ГЛАВА 7: КАТИН МИР В ПЯТНИЦУ ВЕЧЕРОМ

Пятничный вечер был оранжевым.

Не тёмно-оранжевым — не злым — а тёплым, почти охристым. Это был цвет усталости после рабочей недели, цвет «скоро конец», цвет сотни людей, которые наконец идут домой и чуть расслабились.

Катя любила пятничный вечер. Она специально делала покупки в пятницу поздно — часов в восемь, когда оранжевое достигало максимума и затихало. Злых людей почти нет, тревожные уже успокоились, агрессивные — серо-коричневые, как мокрый асфальт — к восьми вечера обычно уже дома.

Её соседка Нина Ивановна, которая ничего не знала о синестезии и шизофрении, но знала, что Катя «девочка странная, но хорошая», как-то спросила, почему Катя всегда ходит в магазин поздно.

— Так спокойнее, — сказала Катя.

— Мне тоже, — согласилась Нина Ивановна. — Утром там такие нервные все.

Это была правда, которую они видели одинаково, просто разными глазами.

В продуктовом сегодня была новая кассирша — незнакомая, а значит без цвета пока, серая в нейтральном смысле. Она работала медленно, но аккуратно, и от неё исходило что-то слегка желтоватое — нервозность новичка, не злость. Катя это видела и поэтому не раздражалась, когда кассирша долго искала штрихкод на упаковке творога.

— Первый день? — спросила Катя.

— Третий, — сказала кассирша. — Ещё не всё запомнила.

— Ничего, — сказала Катя. — Запомните.

Желтизна немного уменьшилась.

Катя забрала покупки и вышла на улицу. Пятничный оранжевый был повсюду — в фонарях, в окнах, в спинах прохожих. Она дышала и думала, что это красиво. Что это странно — видеть мир вот так. Что она бы не отдала это, даже если бы могла.

Потом подумала, что это неправда — если бы можно было оставить синестезию и убрать остальное, она бы, наверное, согласилась.

Потом подумала, что не знает. Что это сложный вопрос.

Потом решила, что пятница — плохой день для сложных вопросов, и пошла домой.

ГЛАВА 8: АНТОН И ЗАБОР

За двенадцать лет болезни — считая с первого диагноза, а не с первых симптомов, которые были ещё раньше — Антон выработал несколько правил.

Правило первое: таблетки каждый день. Даже если кажется, что уже не нужны. Особенно если кажется, что уже не нужны — потому что «кажется, что не нужны» часто означает «таблетки работают».

Правило второе: говорить жене правду. Это было самое сложное правило, потому что правда иногда пугала, а жена Света и так переживала. Но без правды было хуже — Антон проверял.

Правило третье: иметь одно место, куда можно идти, когда становится плохо. Для Антона это было кресло у окна в гостиной. Просто кресло. Просто окно. Но «здесь я сижу, когда плохо» давало какую-то точку опоры.

Восьмая госпитализация нарушила правило третье — кресла не было, окно было другое. Но тут уже ничего не поделаешь.

В больнице Антон нашёл свой аналог: угол у окна в конце коридора, сдвинувшись от которого влево, не было видно забора. Это работало не хуже.

Миша нашёл его там на третий день.

— Я разговаривал с Инной Валерьевной, — сказал Миша, подходя с двумя стаканами кофе — он уже знал, что у кофейного автомата лучше брать два сразу. — Она говорит, что мне надо больше спать.

— Всем надо больше спать, — сказал Антон. — Это универсальный ответ.

— Геннадий Аркадьевич тоже так говорит.

— Значит, они правы.

Миша сел рядом, тоже сдвинулся влево. Они смотрели на парк без забора.

— Вы не боитесь выходить? — спросил Миша немного неожиданно. — После больницы. Снова туда.

Антон подумал.

— Боялся, — сказал он. — В первый раз сильно боялся. Казалось — вот здесь всё понятно, таблетки вовремя, кто что делает понятно. А там опять начнётся.

— И начиналось?

— Да. Поэтому восьмой раз. — Он сделал глоток. — Но знаешь что? Снаружи тоже есть хорошее. Гречка нормально посолена. Жена. Сын иногда звонит.

— А внутри — понятно где таблетки.

— Вот именно.

Они помолчали.

— Я ему сегодня позвоню, — сказал Антон. — Сыну.

— Это хорошо.

— Да. — Он поставил стакан. — Третий раз переношу. Надо уже.

За окном, в парке без забора, кто-то выгуливал собаку. Маленькую, рыжую, которая явно считала себя очень большой и важной. Это было немного смешно и немного приятно.

ГЛАВА 9: СОНЯ УЧИТСЯ

Три вещи, которые Соня узнала за первый месяц.

Первое. «Шизофрения» — это не одна болезнь. Это спектр, зонтичный термин, под которым помещается очень много разного. Её шизофрения не похожа на Мишину, не похожа на то, что она читала в интернете, не похожа на кино. Это была её шизофрения, со своими особенностями, своими триггерами, своими странными бонусами — да, Инна Валерьевна сказала «особенности восприятия могут быть ресурсом при правильной работе с ними», и Соня решила проверить.

Второе. Таблетки не делают тебя другим человеком. Это был главный страх — что она выпьет таблетку и исчезнет, и вместо неё будет кто-то ровный и правильный и скучный. Не исчезла. Треугольники по ночам стали тише, но не пропали. Квадраты остались надёжными. Она осталась собой, просто чуть тише внутри.

Третье. Люди в группе поддержки — интересные люди. Это было неожиданно. Она ожидала чего-то... другого. Не знала чего именно. А оказалось: программист со своим советом директоров, художница с цветным миром, пожилой инженер с методологией вероятностей. Антон с восемью госпитализациями, который знает, что гречка по вторникам пересолена.

— Почему вы все такие... нормальные? — спросила она однажды на группе.

Все немного замолчали.

— В смысле? — спросила Катя.

— Ну, — Соня подбирала слова, — я думала, что будет... страшнее. Тяжелее. А вы просто... живёте.

— Мы просто живём, — согласился Миша. — Иногда с осложнениями. Но живём.

— Существование с осложнениями — это стандартное человеческое состояние, — сказал Виктор Семёнович. — Просто у нас осложнения специфические.

— У всех специфические, — сказала Катя. — Просто не у всех видно.

Соня подумала об этом.

— Это... успокаивает, — сказала она.

— Для этого и собираемся, — сказала Антонина Степановна, поправляя кофту. Она пришла на группу после выписки — просто так, посмотреть, как оказалось, осталась.

Ещё один отступ — последний.

Шизофрения есть примерно у 1% населения Земли. Это около 80 миллионов человек.

Большинство из них живут снаружи больниц. Работают, учатся, растят детей, ходят в супермаркеты, выбирают кофе молотого помола, выгуливают собак, переносят звонки сыну на потом и в конце концов всё-таки звонят.

При правильном лечении около 25% людей с шизофренией достигают полной ремиссии. Ещё около 50% живут с симптомами, которые удаётся контролировать настолько, чтобы вести обычную жизнь.

«Обычная жизнь» у всех разная. У Миши в ней есть три советника. У Кати — цветной воздух. У Виктора Семёновича — тетрадь с семнадцатью годами наблюдений. У Антона — кресло у окна и правило звонить сыну.

Это и есть обычная жизнь. Просто другая.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ВНУТРИ

ГЛАВА 10: ЧТО ГОВОРИТ ТРЕТИЙ

Третий голос заговорил в среду утром.

Миша как раз пил кофе — настоящий, из кофемашины, которую купил три года назад после долгих переговоров с Геннадием Аркадьевичем о целесообразности трат — и смотрел в окно.

— Позвони Антону, — сказал Третий.

Миша поставил кружку.

Третий не давал советов часто. Когда давал — стоило прислушаться.

— Зачем? — спросил Миша.

Третий не ответил. Он никогда не объяснял зачем.

Миша подождал пять минут, потом взял телефон.

Антон ответил после второго гудка — что уже было что-то, потому что Антон обычно отвечал после четвёртого или пятого.

— Привет, — сказал Антон. Голос был нормальный, но немного другой.

— Привет. Как ты?

Пауза.

— Сегодня не очень, — сказал Антон. — Но ничего. Уже лучше.

— Что случилось?

— Да так. Ночью было плохо. Уже нормально.

Они поговорили двадцать минут — ни о чём особенном, о кофе, о том, что Антон смотрит какой-то сериал про природу, о том, что Миша наконец дочитал книгу, которую откладывал полгода.

Когда Миша положил трубку, Третий молчал — но как-то иначе, чем обычно.

— Спасибо, — сказал Миша ему.

Тишина.

— Ладно. Принято.

Геннадий Аркадьевич, выждав приличное время, сообщил, что кофе уже остыл. Миша налил новый. Людмила одобрила.

ГЛАВА 11: НОЧНАЯ ГЕОМЕТРИЯ СОНИ

В три часа ночи мир был очень чётким.

Соня лежала в темноте и смотрела на потолок, на котором медленно двигались фигуры. Треугольники сегодня были маленькими — не злыми, просто беспокойными. Один большой квадрат у окна — надёжный, стабильный, он всегда был у окна. Несколько кругов под потолком — непредсказуемые, но сегодня спокойные, почти ленивые.

Таблетки делали их тише. Но не убирали.

Соня давно решила, что это, возможно, нормально — что они останутся. Инна Валерьевна говорила: «Цель лечения — не убрать всё, а сделать так, чтобы вы могли жить рядом с этим». Соня думала, что это странная формулировка, но потом решила, что точная.

Жить рядом.

Большой квадрат у окна почти не двигался. Соня назвала его про себя Фёдором — не сразу, постепенно, — потому что он всегда был там, и в этом было что-то надёжное. Фёдор был просто частью ночи, частью комнаты, частью того, как она видит мир.

— Привет, Фёдор, — сказала Соня тихо.

Квадрат не ответил. Он был квадратом, а не собеседником.

Соня улыбнулась.

Она рассказала об этом Кате при следующей встрече. Катя не сказала «это странно» или «тебе надо рассказать врачу». Она сказала:

— У меня тоже есть любимые цвета. Пятничный оранжевый — мой. Я его жду каждую неделю.

— Правда?

— Правда. — Катя подумала. — Может, это способ как-то... присвоить то, что происходит. Сделать своим.

— Фёдор — мой, — сказала Соня.

— Значит, Фёдор — твой.

ГЛАВА 12: ВИКТОР СЕМЁНОВИЧ И ВНУЧКА МАША

Внучка Маша приходила по субботам.

Восемь лет, рыжая, с мнением обо всём на свете и полным отсутствием фильтра между мыслью и ртом. Виктор Семёнович её обожал. Маша, по всей видимости, отвечала взаимностью — она приходила каждую субботу даже в те субботы, когда Наташа предлагала «может, не сейчас, дедушка устал».

— Дедушка не устал, — говорил Виктор Семёнович.

— Дедушка не устал, — говорила Маша.

Они пили чай с печеньем и разговаривали. Маша рассказывала про школу, про подружек, про то, что Артём из параллельного класса «вообще дурак, но иногда смешной». Виктор Семёнович слушал и иногда спрашивал уточняющие вопросы, что Маше нравилось — большинство взрослых не спрашивали уточняющих вопросов.

В ту субботу Маша спросила:

— Дедушка, а почему ты иногда разговариваешь сам с собой?

Виктор Семёнович поставил чашку.

— Это интересный вопрос, — сказал он.

— Я знаю, — сказала Маша. — Я интересные вопросы спрашиваю.

Виктор Семёнович подумал. Объяснять восьмилетнему ребёнку про шизофрению и апофению — сложно. Но Маша не любила упрощённых объяснений. Она это чувствовала.

— Знаешь, — сказал он, — у всех людей голова работает немного по-разному. У некоторых она очень активно ищет связи между вещами. Задаёт вопросы. Иногда — вслух.

— А у тебя активно?

— Очень.

— А это плохо?

Виктор Семёнович подумал.

— Иногда мешает, — сказал он честно. — Иногда помогает. Когда я работал инженером, это помогало — я замечал то, что другие пропускали. Сейчас... у меня есть методология.

— Что такое методология?

— Система правил. Чтобы знать, когда слушать голову, а когда говорить ей: подожди, я сам разберусь.

Маша обдумала это с видом человека, серьёзно оценивающего концепцию.

— Это умно, — сказала она.

— Спасибо, — сказал Виктор Семёнович.

— Я тоже иногда разговариваю сама с собой, — сказала Маша. — Когда думаю.

— Это нормально, — сказал Виктор Семёнович.

— Знаю, — сказала Маша и взяла ещё печенье.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ: ОБЫЧНЫЕ ДНИ

ГЛАВА 13: СРЕДА В ГРУППЕ

Группа поддержки собиралась по средам.

Не всегда те же люди. Иногда кто-то пропускал — болезнь, обстоятельства, просто не мог. Иногда приходили новые. Вела группу психолог Марина Юрьевна, которая работала здесь девять лет и имела редкое умение молчать именно тогда, когда молчание было нужно.

На этой среде было шестеро.

Тема сегодня была: «Что хорошего вы заметили на прошлой неделе». Это была регулярная практика, которую некоторые считали слишком оптимистичной. Миша первое время тоже считал, потом перестал.

— Гречка по понедельникам нормально посолена, — сказал Антон.

— Это вы дома или в больнице? — уточнила Марина Юрьевна.

— Дома. Я выписался две недели назад.

— Поздравляю.

— Спасибо. — Антон подумал. — И сын позвонил. Сам. Я не успел первым.

Это было больше, чем он обычно говорил на группе. Марина Юрьевна это заметила, но не прокомментировала.

— Я закончила иллюстрацию, — сказала Катя. — Которую откладывала две недели. Цвета получились правильные.

— Это здорово, — сказала Соня. — Можно посмотреть?

— Принесу в следующий раз.

Соня сказала, что выспалась три ночи подряд. Для неё это было значительным.

Виктор Семёнович сообщил, что его методология вероятностей показала восемьдесят процентов точности за прошедший месяц — это было лучшим показателем за год. Все немного запутались в том, что это означает, но поздравили на всякий случай.

Миша сказал, что разговаривал с Антоном.

— Совет директоров поддержал? — спросила Марина Юрьевна.

— Инициатива была от Третьего, — сказал Миша. — Геннадий Аркадьевич потом одобрил. Людмила предложила заодно спросить про рецепт, но это не к месту было.

— Как Геннадий Аркадьевич в целом?

— Стабильно, — сказал Миша. — Мнений много, но хоть обоснованные.

Марина Юрьевна сделала пометку в блокноте.

За окном был обычный серый день. В такие дни, говорила Катя, меньше лишних цветов — серый нейтральный, в нём можно отдышаться.

— Хороший день, — сказала Соня.

— Да, — согласились все — более или менее одновременно, каждый своим голосом, из своего мира.

Это был хороший день.

ЭПИЛОГ: ДРУГОЙ РАЗГОВОР

Поздно вечером, когда за окном стемнело и город перешёл в ночной режим, Миша сидел за столом и пил чай.

Геннадий Аркадьевич молчал. Людмила дремала — у неё тоже бывали тихие вечера. Третий отсутствовал, как обычно, не объясняя куда.

Миша думал о том, что мог бы написать книгу. Не эту — другую. О том, каково это — иметь трёх постоянных собеседников в голове. Не страшную книгу, не жалостливую. Просто — честную. С юмором, потому что иначе невозможно.

Геннадий Аркадьевич проснулся ровно в тот момент, когда Миша начал думать о книге.

— Ты не умеешь писать, — сказал он.

— Откуда ты знаешь.

— Потому что ты никогда не пробовал.

— Значит, не знаешь.

Пауза. Геннадий Аркадьевич переваривал логику.

— Это... справедливое замечание, — сказал он неохотно.

Людмила проснулась тоже:

— Напиши. Может получиться интересно. Только сначала допей чай — он уже остывает.

Миша допил чай.

Открыл ноутбук.

И начал писать — не сразу, сначала долго смотрел в пустой документ, потому что начинать всегда сложно. Потом написал первое предложение. Потом второе.

Геннадий Аркадьевич комментировал запятые.

Людмила предлагала структуру.

Третий молчал — но как-то одобрительно.

За окном шёл дождь, потом перестал, потом снова. Город жил своей жизнью: кто-то выгуливал собаку, кто-то ехал домой, кто-то открывал ноутбук и начинал писать, кто-то смотрел на геометрические фигуры на потолке и называл большой квадрат Фёдором, кто-то ждал пятничного оранжевого.

Восемьдесят миллионов человек.

Каждый в своём мире.

Каждый мир — настоящий.

Один из самых известных вопросов в нейронауках: что такое «нормальное» восприятие реальности?

Строгого ответа нет. Есть статистическое большинство. И есть все остальные — которые видят цвета у звуков, слышат советы по осанке, считают вероятности, называют квадраты именами.

Это тоже реальность. Просто другая.

Конец

Благодарности

Эта книга написана с уважением к людям, которые живут с шизофренией и другими расстройствами восприятия — и находят способы жить хорошо, странно, честно и с юмором.

Если вам или кому-то близкому нужна помощь — её можно найти. Психиатрическая служба работает, группы поддержки существуют, люди, которые понимают, — есть.

Вы не одни в своём мире. Даже если ваш мир выглядит иначе, чем у других.

Книга вторая

Новые голоса, новые миры

Художественные зарисовки с научными вставками

Каждый человек живёт в собственной версии реальности. Большинство об этом не знает. Некоторые знают слишком хорошо.

О КНИГЕ

Первая книга была о пятерых.

Эта — о других пятерых.

Потому что шизофрения — не одна история. Это восемьдесят миллионов историй, каждая со своей логикой, своим юмором, своей болью, своими странными бонусами и своими невыносимыми моментами. У каждого человека — свой внутренний мир, настроенный на свою частоту.

Вот ещё несколько частот.

ГЕРОИ

Лена, 31 год. Библиотекарь. Голосов нет — зато есть убеждённость, которая приходит волнами: что она написала великую книгу в прошлой жизни, и эта книга где-то существует, и если найти её — всё станет понятно. В периоды ремиссии она знает, что это симптом. В периоды обострения она ездит в букинистические магазины и ищет. Однажды нашла книгу, которую приняла за свою. Потом выяснилось, что нет. Это было и облегчение, и разочарование одновременно.

Рома, 26 лет. Повар. Симптомы у него визуальные — иногда люди вокруг выглядят «не так». Не страшно, просто иначе: немного прозрачными, или с неправильными пропорциями, или в одну секунду совершенно незнакомыми, даже если это мама. Это называется дереализация и деперсонализация, и это не всегда шизофрения, но у Ромы — часть её. Зато еду он видит всегда правильно. Еда всегда настоящая. Это помогает.

Ирина Павловна, 58 лет. Учительница математики на пенсии. Симптомы у неё тихие, почти незаметные снаружи — но внутри идёт постоянная напряжённая работа по сортировке реальности. Что настоящее, что нет. Что важно, что нет. Она ведёт таблицы. У неё пять таблиц в трёх тетрадях. Коллеги думали, что она просто очень методичная. В каком-то смысле правда.

Дима, 17 лет. Старшеклассник. Первый год с диагнозом. Всё ещё злится — на диагноз, на таблетки, на то, что нельзя сказать друзьям. Злость, по мнению его психиатра, абсолютно нормальная реакция. Дима с психиатром в целом не согласен, но таблетки пьёт. Иногда.

Нина, 44 года. Бухгалтер. Внешне — самый «обычный» человек в этой книге. Ходит на работу, платит налоги, ведёт учёт. Внутри — живёт с убеждением, которое приходит и уходит, что у неё есть двойник. Не злобный, не враждебный — просто существующий где-то параллельно и проживающий другую версию её жизни. Иногда Нина завидует двойнику. Иногда жалеет. Иногда думает, что это она сама — двойник.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ПОИСКИ

ГЛАВА 1: ЛЕНА И КНИГА

Букинистический на Садовой открывался в одиннадцать.

Лена знала это точно, потому что приходила сюда часто — не каждую неделю, только когда волна поднималась. Когда поднималась, становилось очень ясно: книга существует, она написана её руками в каком-то другом времени, и если достаточно внимательно смотреть — можно найти.

Хозяин магазина, Борис Михайлович, её знал.

— Лена, — говорил он, когда она входила, — сегодня привезли из одного собрания. Посмотри у левой стены.

Он никогда не спрашивал, что именно она ищет. Она никогда не объясняла. Это была удобная договорённость.

Лена шла к левой стене и смотрела.

Корешки, корешки, корешки. Золотое тиснение, выцветшие буквы, незнакомые имена. Каждый раз — маленький укол в груди: а вдруг вот эта. Или эта. Она вытаскивала книги, листала, ставила обратно. Не то. Не то. Совсем не то.

Сегодня попалась тонкая книжка без имени автора — просто название: «Записки одного лета». Лена открыла.

Стиль был... знакомым. Или казалось, что знакомым. Предложения строились так, как она сама строила бы предложения — если бы писала, если бы умела.

Она купила.

Дома читала три часа. К середине стало ясно, что это не её книга — автор был мужчиной, события происходили в городе, где Лена никогда не была, в году, когда её ещё не существовало. Но стиль — стиль был похожим.

Это было что-то новое.

Обычно было или «да, это она» — сильно и ненадолго, — или «нет, совсем не то». А тут: похоже, но не то. Похоже. Может, это значит, что где-то рядом?

Лена записала в тетрадь: «Записки одного лета. Не она. Но похоже. Продолжать искать в этом направлении».

Потом перечитала.

Потом позвонила своему психиатру — не потому что плохо, просто хотела поговорить.

— Ирина Сергеевна, я купила книгу.

— Расскажи.

Лена рассказала — про стиль, про похожесть, про «продолжать в этом направлении».

Ирина Сергеевна помолчала.

— Лена, — сказала она, — я хочу спросить кое-что. Ты когда сейчас думаешь об этой книге — насколько ты уверена, что она существует? От нуля до ста.

Лена подумала.

— Сейчас — шестьдесят, — сказала она.

— А на прошлой неделе?

— Восемьдесят пять.

— Значит, что-то сдвинулось.

— Таблетки скорректировали, — сказала Лена. — И я выспалась.

— Это важно. — Пауза. — А та книга, что купила — она хорошая?

Лена подумала.

— Да, — сказала она с некоторым удивлением. — Хорошая.

— Значит, поход в книжный магазин был полезным в любом случае.

Лена посмотрела на книгу. Потом на тетрадь с записью.

— Наверное, да, — сказала она.

Это был, если честно, неплохой итог дня.

Научный отступ: о грандиозных идеях.

Один из возможных симптомов шизофрении — бредовые идеи, или, как их называют в учебниках, «бред». Слово «бред» в русском языке имеет оттенок пренебрежения, поэтому многие специалисты предпочитают «неверифицируемые убеждения» или «идеи отношения».

Они бывают разными. Идеи преследования — кто-то следит, угрожает. Идеи величия — особая миссия, особая роль. Идеи отношения — всё вокруг имеет особый смысл, адресованный именно тебе.

Ленина идея — о книге — это что-то среднее между идеей величия и идеей особой миссии. Интересно, что она не вызывает у неё эйфории или агрессии — она вызывает поиск. Лена ходит к букинистам. Читает книги. Иногда находит хорошие.

Это, пожалуй, один из самых продуктивных симптомов в данной книге.

ГЛАВА 2: РОМА И ЕДА

Мама выглядела незнакомой примерно раз в месяц.

Это случалось внезапно — Рома мог разговаривать с ней полчаса, всё нормально, а потом смотрел и видел: чужой человек. Не враждебный, не страшный — просто незнакомый. Лицо то же, голос тот же, но что-то отключалось, и мама переставала быть мамой.

Обычно это длилось минуту, максимум две. Потом включалось обратно.

Рома первое время пугался — даже не того, что видит, а своей реакции. Он разговаривал с незнакомой женщиной, называл её мамой, отвечал на вопросы про работу. Автопилот работал нормально. Мозг просто временно отцеплял «знакомое» от «видимого».

Потом привык.

Не в плохом смысле — просто научился. Когда отключалось, он говорил себе: это пройдёт через минуту. И проходило.

С едой такого не было никогда.

Еда всегда оставалась собой — лук был луком, масло маслом, мясо мясом. Рома думал иногда, что это потому что еда не притворяется. У неё нет лица, которое может стать незнакомым. Она просто есть — цвет, запах, текстура, тепло.

Он стал поваром не случайно.

На кухне всё было настоящим. Всегда.

— Рома, ты сегодня тихий, — сказала су-шеф Женя, проходя мимо.

— Думаю, — сказал Рома.

— О чём?

— О луке.

Женя посмотрела на него.

— Ладно, — сказала она и пошла дальше. За три года совместной работы она привыкла к тому, что Рома иногда думает о луке. И о других вещах. Он был хорошим поваром — внимательным, точным, никогда не опаздывал и никогда не орал на кухне, что было редкостью.

Что у него в голове иногда что-то происходит — она догадывалась. Не спрашивала. Рома не рассказывал.

Они нарезали лук. Лук был настоящим. День был нормальным.

ГЛАВА 3: ИРИНА ПАВЛОВНА И ТАБЛИЦЫ

Первая таблица называлась «Факты».

В неё Ирина Павловна записывала то, что точно произошло: дата, время, событие. Без интерпретаций. «Среда, 14:30, разговор с соседкой Зоей о погоде». «Четверг, 9:00, поход в аптеку, купила лекарства». Факты.

Вторая таблица называлась «Сомнения».

В неё шло то, в чём она не была уверена. «Показалось, что в магазине кто-то шёл следом — возможно, просто случайный человек, вероятность 20%». «Ощущение, что разговор с дочерью был не настоящим — скорее всего ошибка восприятия, вероятность 85%».

Третья таблица — «Хорошее».

Её Ирина Павловна завела по совету психолога три года назад и сначала считала излишне сентиментальной идеей. Потом привыкла. «Вкусный кофе утром». «Позвонила Света». «Нашла в шкафу любимый свитер». Мелочи. Но мелочи накапливались.

Четвёртая таблица — «Таблетки». Время, доза, самочувствие до и после.

Пятая — просто «Разное». Сюда шло то, что не помещалось в другие категории.

Система работала.

Не идеально — ничто не работает идеально, Ирина Павловна была математиком и знала это точно. Но достаточно хорошо. Когда реальность начинала размываться — а она размывалась, это был симптом, она знала — таблицы давали опору. Вот факты. Вот что было. Вот что хорошего.

— Мама, ты опять в тетрадях, — сказала дочь Света по видеосвязи.

— Работаю, — сказала Ирина Павловна.

— Это не работа.

— Для меня — работа. — Она поправила очки. — Как у тебя дети?

Света переключилась на детей — этот манёвр работал безотказно — и пока она рассказывала про младшего, который «опять что-то выдумал в садике», Ирина Павловна тихо записала в таблицу «Хорошее»: «Звонок Светы. Внуки здоровы».

Третья таблица пополнилась.

День шёл нормально.

Научный отступ: о системах совладания.

Когнитивное совладание — это когда человек разрабатывает собственные стратегии, чтобы жить с симптомами. Психологи изучают это явление и находят удивительные вещи: люди сами, без учебников и руководств, приходят к очень разумным решениям.

Ведение дневников и записей — один из самых распространённых методов. Он помогает отличить «я думаю, что это произошло» от «это точно произошло». Когда мозг генерирует ненадёжные сигналы, внешняя запись становится альтернативной памятью — более надёжной.

Виктор Семёнович из первой книги придумал вероятности. Ирина Павловна придумала таблицы. По сути — одно и то же: попытка привнести структуру туда, где мозг её не обеспечивает автоматически.

Оба подхода работают. Оба заслуживают публикации.

ГЛАВА 4: ДИМА И ЗЛОСТЬ

Дима злился.

Это было его базовое состояние последние восемь месяцев, и он не видел особых причин это менять. Список того, на что он злился, был длинным и разнообразным.

На диагноз — потому что несправедливо, он ничего такого не делал, чтобы заслужить.

На таблетки — потому что от них иногда было сонно и это мешало учиться, а учиться надо, потому что в следующем году ЕГЭ.

На маму — потому что она смотрела на него «так». Не плохо смотрела, просто — с этим выражением. Тревожным. Он понимал почему, но это не делало легче.

На одноклассников — не за что-то конкретное, просто за то, что у них всё просто. Ходят в школу, думают о своём, не знают ничего про галлюцинации и антипсихотики.

На психиатра Андрея Николаевича — за то, что тот был слишком спокойным. Как будто ничего особенного. «Ну да, шизофрения, бывает, таблетки помогут». Бывает! Как будто это насморк!

— Ты злишься, — сказал Андрей Николаевич на приёме. Не вопрос — констатация.

— Да, — сказал Дима.

— Хорошо.

Дима уставился на него.

— Что хорошего?

— Злость — нормальная реакция на сложные обстоятельства. Мне бы больше беспокоило, если бы ты не злился.

— То есть злость — это правильно?

— Злость — это информация. Она говорит: «мне тяжело, мне несправедливо, я хочу иначе». Это честно. — Андрей Николаевич сделал паузу. — Вопрос в том, что ты с ней делаешь.

Дима подумал.

— Пока просто ношу, — сказал он.

— Это тоже вариант. Временно.

После приёма Дима шёл домой пешком — так злость немного расходовалась, физически. Он думал про «злость — это информация». Это было... не успокаивающим, но как-то правильным. Как будто злость получила название. Стала чем-то, что можно рассматривать, а не только чувствовать.

Дома он открыл учебник по химии.

Химия была понятной. В ней всё реагировало предсказуемо. Кислота плюс щёлочь — соль и вода. Всегда. Без вариантов.

Дима немного позавидовал химии.

ГЛАВА 5: НИНА И ДВОЙНИК

Двойник впервые появился пять лет назад.

Не появился — возник как идея, как ощущение: где-то существует другая Нина. Та же внешность, те же исходные данные — но другие решения. В точке, где эта Нина выбрала бухгалтерию, та выбрала что-то другое. В точке, где эта осталась в городе, та уехала.

Нина рассказала об этом психиатру не сразу — года через два. Боялась, что это будет звучать странно.

— Странно — это не страшно, — сказал психиатр. — Расскажи подробнее.

Нина рассказала.

Психиатр слушал внимательно, не перебивал, потом спросил:

— Двойник — это угроза для тебя?

— Нет, — сказала Нина.

— Он тебя преследует?

— Нет. Он просто... живёт.

— И ты как к этому относишься?

Нина подумала.

— По-разному, — сказала она честно. — Иногда завидую — той жизни, которой не выбрала. Иногда думаю, что она, наверное, завидует этой. Иногда думаю, что это я сама придумываю себе оправдание, что где-то что-то лучше.

— Это очень рефлексивно, — сказал психиатр.

— Я бухгалтер, — сказала Нина. — Мы всё перепроверяем.

Двойник не мешал работать. Не мешал жить. Иногда мешал спать — Нина лежала в темноте и думала о параллельной жизни, и это было странной смесью тоски и любопытства.

Однажды она попробовала записать всё про двойника — кто она, где живёт, что делает. Написала три страницы. Перечитала.

Получилось что-то похожее на рассказ.

Нина убрала листы в стол. Иногда доставала и перечитывала. Иногда добавляла — двойник куда-то ехала, что-то делала, с кем-то говорила.

Психиатр, узнав об этом, сказал что это хорошая практика.

— Это называется нарративная терапия, — сказал он. — Вы сами до этого дошли.

— Я просто записывала, — сказала Нина.

— Иногда это одно и то же.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: РАБОЧИЕ ДНИ

ГЛАВА 6: БИБЛИОТЕКА В ЧЕТВЕРГ

В библиотеке, где работала Лена, было тихо почти всегда.

Это было одним из главных её достоинств — тишина, запах книг, предсказуемость. Книги стояли там, где должны стоять. Люди приходили за книгами, брали, возвращали. Всё имело место и время.

В четверг пришла девочка лет двенадцати и долго стояла у стеллажа с фантастикой.

— Помочь? — спросила Лена.

— Хочу что-нибудь про другие миры, — сказала девочка. — Но не страшное.

Лена подумала. Это был хороший запрос — конкретный и одновременно открытый.

— Есть несколько вариантов, — сказала она.

Они потратили двадцать минут. Лена показывала, девочка листала, морщила нос или кивала. В итоге взяла две книги — про девочку, попавшую в параллельный мир, и про мальчика, который умел разговаривать с животными.

— Спасибо, — сказала девочка. — А вы читали?

— Обе, — сказала Лена.

— И вам понравилось?

Лена подумала. «Понравилось» было не совсем то слово — она читала всё, что попадало в руки, с особым вниманием к деталям, к стилю, к тому, как автор строит предложения. Искала.

— Да, — сказала она просто.

Девочка ушла. Лена вернулась за стойку.

Сегодня волна была тихой — где-то на тридцати процентах, по её собственной оценке. Это был хороший рабочий день. Она помогла человеку найти книгу. Это было настоящим — без сомнений, без проверки.

Она записала в тетрадь: «Четверг. Помогла девочке выбрать книги. Хорошо».

ГЛАВА 7: КУХНЯ КАК МЕДИТАЦИЯ

Рома всегда приходил на работу за двадцать минут до начала.

Не потому что так требовали — просто нужно было время. Зайти на кухню, когда она ещё пустая. Потрогать доску, проверить ножи, посмотреть, что привезли с утра. Почувствовать, что всё на месте.

Это была его версия медитации, хотя он слово «медитация» немного не любил — слишком торжественно для того, что он делал. Он просто стоял на кухне и дышал.

Сегодня привезли хорошие помидоры — тёмно-красные, тяжёлые, пахнущие правильно. Рома взял один, подержал в руках. Помидор был совершенно настоящим. Это было хорошее начало дня.

Потом пришла Женя, потом остальные, кухня наполнилась звуками, и работа началась.

В обед — в те двадцать минут, когда основной поток заказов чуть спадал — Рома вышел во двор. Там стояла скамейка, на которой курили, но Рома не курил, просто сидел.

Мимо прошла женщина с собакой. Собака была лохматой и явно очень довольной жизнью. Женщина выглядела нормально — знакомой в том смысле, что просто человек, просто женщина с собакой, ничего не отключалось.

Это был хороший знак.

Рома достал телефон, написал маме: «Привет. Как ты?»

Мама ответила через две минуты: «Хорошо! Суп варю. Приедешь в воскресенье?»

Рома написал: «Да».

Мама прислала смайлик с сердечком.

Рома посмотрел на смайлик. Мама была настоящей — даже через экран это было ясно. Это было приятно.

ГЛАВА 8: ДИМА В ШКОЛЕ

Никита из параллельного класса спросил, почему Дима иногда пьёт таблетки на перемене.

Дима не ожидал этого вопроса. Точнее, ожидал — но не от Никиты, которого он почти не знал.

— Просто таблетки, — сказал Дима.

— От чего?

Дима посмотрел на него. Никита смотрел без особого выражения — не злобно, не насмешливо. Просто спрашивал.

— От головы, — сказал Дима.

— А, — сказал Никита. — У меня тоже от давления есть. Неприятно каждый день пить.

— Да, — согласился Дима.

Никита пожал плечами и пошёл дальше. Разговор занял двадцать секунд и не имел никаких последствий.

Дима стоял у окна и думал, что это было... странно. Хорошо. Странно и хорошо одновременно. Он всё время ждал, что скажут что-то — «псих», или «осторожно», или хотя бы сделают лицо. А Никита просто сравнил с давлением и ушёл.

На следующем уроке химичка Ольга Петровна спрашивала про реакции замещения. Дима знал ответ — он хорошо знал химию — и поднял руку.

— Дима, — сказала Ольга Петровна.

Дима ответил. Правильно.

— Молодец, — сказала Ольга Петровна и пошла дальше.

Это тоже было нормально. Просто нормально — не хорошо, не плохо. Нормально.

Дима запомнил это ощущение. Оно было новым.

ГЛАВА 9: НИНА СЧИТАЕТ

Квартальный отчёт был готов в пятницу в шестнадцать ноль-ноль.

Нина смотрела на цифры — всё сходилось. Это всегда был хороший момент: когда сходится. Когда мир ведёт себя предсказуемо, когда А плюс Б равно В, без исключений, без сомнений.

Двойник сегодня был тихим.

Нина заметила, что двойник обычно тихий в дни, когда работа идёт хорошо. Как будто параллельная жизнь становится менее нужной, когда эта жизнь достаточно заполнена. Это наблюдение она записала в стол к листам про двойника.

Коллега Ира принесла чай.

— Закончила? — спросила она.

— Да, — сказала Нина.

— Слава богу. — Ира поставила кружку. — Пойдём после работы в кафе? Вера идёт, Марина тоже.

Нина подумала. В кафе было шумно, иногда слишком. Но сегодня был хороший день, двойник тихий, отчёт сдан.

— Пойду, — сказала она.

Ира обрадовалась — искренне, просто потому что «нас больше». Нина это заметила и почему-то почувствовала что-то тёплое.

В кафе они говорили про отпуск, про детей Марины, про то, что в соседнем офисе сделали ремонт и теперь там шумно. Обычный разговор. Нина участвовала — не всегда, иногда просто слушала, — но это было нормально.

Двойник сидел тихо.

Или, может, тоже был где-то в кафе с подругами. Это была приятная мысль.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: СВЯЗИ

ГЛАВА 10: ГРУППА — ПЕРВЫЙ РАЗ

Лена пришла в группу поддержки случайно.

Точнее, не совсем случайно — Ирина Сергеевна упоминала несколько раз. Лена несколько раз игнорировала. Потом был день, когда волна поднялась до девяноста и она ездила в три букинистических за один день и ничего не нашла, и вечером было очень плохо — не страшно, просто пусто и устало.

На следующей день она записалась в группу.

В первый раз она почти не говорила — сидела, слушала. Рядом оказался пожилой мужчина, который деловито записывал что-то в тетрадь. Напротив — молодой парень лет семнадцати, который смотрел в пол с видом человека, пришедшего исключительно потому что сказали прийти.

Психолог Марина Юрьевна спросила, что хорошего все заметили за неделю.

Все по очереди говорили. Когда дошло до Лены, она сказала:

— Нашла хорошую книгу.

— Расскажи про неё, — сказала Марина Юрьевна.

И Лена рассказала — про «Записки одного лета», про стиль, про то, что это было похоже на что-то своё. Не сказала про поиски. Просто про книгу.

Парень напротив поднял голову.

— Про что она?

— Про одно лето, — сказала Лена. — Один человек живёт на даче и описывает всё подряд — природу, соседей, мысли. Ничего особенного не происходит.

— И это интересно?

— Да, — сказала Лена. — Когда написано хорошо — интересно всё.

Парень подумал.

— Может, принесёшь? — сказал он. — Посмотреть.

— Принесу, — сказала Лена.

Марина Юрьевна улыбалась краешком рта — так, чтобы не было заметно. Но Лена заметила.

ГЛАВА 11: РОМА И ИРИНА ПАВЛОВНА

Они познакомились у кофейного автомата в больнице — Рома лежал на короткой плановой госпитализации, Ирина Павловна пришла на приём.

— Вы повар? — спросила Ирина Павловна, глядя на его куртку с логотипом ресторана.

— Да.

— Хороший?

— Стараюсь.

— Математика и кулинария похожи, — сказала Ирина Павловна тоном человека, который давно к этому пришёл. — Точность, пропорции, последовательность действий.

— Согласен, — сказал Рома.

— Только в математике нет вкуса, — добавила она.

— Это минус математики.

Ирина Павловна засмеялась — коротко, удивлённо, как смеются люди, которые не ожидали, что будут смеяться.

Они выпили кофе. Кофе был плохим — Рома это констатировал профессионально, без осуждения, просто как факт. Ирина Павловна согласилась.

— Я записываю хорошее каждый день, — сказала она. — Сегодня запишу «разговор с поваром».

— Это хорошее? — спросил Рома.

— Да, — сказала она просто.

Рома подумал. Потом достал телефон и записал в заметки: «Разговор с математиком. Хорошее».

Ирина Павловна одобрительно кивнула.

ГЛАВА 12: ДИМА И ЛЕНА

Лена принесла книгу на следующую среду.

Дима взял осторожно — как берут чужую вещь, когда не уверен, аккуратно ли обращается с вещами.

— Можно читать?

— Бери домой.

Дима читал три дня. Потом принёс обратно.

— Ну как? — спросила Лена.

— Странная, — сказал Дима. — В хорошем смысле. Там ничего не происходит, а читается.

— Я знаю.

— Как так получается?

Лена подумала.

— Когда человек пишет честно — это всегда читается. Даже если про ничего.

Дима посмотрел на неё.

— Ты в библиотеке работаешь?

— Да.

— Это, наверное, хорошо — когда работа и... — он не договорил.

— Совпадает? — подсказала Лена.

— Да.

— Не всегда совпадает, — сказала Лена честно. — Но чаще, чем могло бы.

Дима подумал про химию. Про то, как кислота плюс щёлочь всегда соль и вода. Про то, что ему это нравится.

— Я, наверное, хочу в химики, — сказал он. Это было первый раз, когда он это сказал вслух.

— Хорошая идея, — сказала Лена.

Потом подумала и добавила:

— Запиши куда-нибудь. Чтобы не забыть.

Дима достал телефон и записал: «Химики. Подумать».

Марина Юрьевна смотрела в окно и делала вид, что не слышит.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ: НОЧИ И УТРА

ГЛАВА 13: ЛЕНА В ТРИ ЧАСА НОЧИ

Иногда волна поднималась ночью.

Лена лежала и знала — сейчас начнётся. Сначала ощущение важности, потом конкретизация: книга, она существует, надо найти. В три часа ночи это было особенно убедительным, потому что ночью все мысли убедительнее.

Она выработала протокол.

Шаг первый: не вставать. Лечь и замереть. Подождать пять минут. Шаг второй: сказать вслух: «Это симптом. Сейчас пройдёт». Шаг третий: включить свет, взять книгу — любую, не ту — и читать десять минут. Шаг четвёртый: оценить волну от нуля до ста. Если выше восьмидесяти — позвонить на дежурный номер. Если ниже — попробовать снова заснуть.

Этой ночью волна была на семидесяти пяти.

Лена взяла с тумбочки первую попавшуюся книгу. «Мастер и Маргарита» — она перечитывала раз в год, знала почти наизусть.

Открыла в середине. Читала.

Через десять минут — шестьдесят.

Через двадцать — сорок пять.

Лена положила книгу. Выключила свет. Лежала в темноте и думала о том, что Булгаков, наверное, писал свою книгу тоже ночью, тоже с какой-то волной внутри. Это было непроверяемое предположение, но приятное.

Она уснула в начале пятого.

Утром записала в тетрадь: «Ночь — волна 75, справилась по протоколу. Утром — 30. Нормально».

ГЛАВА 14: РОМА В ВОСКРЕСЕНЬЕ

В воскресенье он поехал к маме.

Дорога занимала сорок минут на метро — достаточно долго, чтобы успеть начать беспокоиться, но недостаточно долго, чтобы успеть по-настоящему накрутить себя. Рома выработал ритуал: на каждой станции смотреть на что-то конкретное и называть это про себя. Колонна. Плитка. Человек с красным рюкзаком. Девочка читает. Это работало — заземляло, как говорил его психолог.

Мама открыла дверь сразу — видимо, ждала.

— Ромочка, — сказала она.

Мама была мамой. Полностью. Без отключений.

Это случалось не всегда, но сегодня — да.

— Привет, ма, — сказал Рома.

За обедом мама рассказывала про соседей, про сестру Ромы, которая звонила из другого города, про то, что на рынке появились хорошие яблоки. Рома ел суп — суп был настоящим, тёплым, правильным — и слушал.

Потом мама спросила:

— Как ты?

— Нормально, — сказал Рома.

— Правда?

Рома посмотрел на неё. Мама смотрела — с тем самым выражением, тревожным, которое он иногда не мог выносить. Но сегодня почему-то мог.

— Правда, — сказал он. — На этой неделе хорошо было.

— Расскажи, — сказала мама.

И Рома рассказал — про помидоры, которые привезли хорошие, про Женю, которая наконец перестала спрашивать, почему он тихий, про разговор с Никитой, — нет, это был Дима, это другая история, — в общем, просто про неделю.

Мама слушала. Суп остывал. За окном было воскресное серое небо.

Мама была настоящей. Суп был настоящим.

Рома остался на чай.

ГЛАВА 15: ИРИНА ПАВЛОВНА СЧИТАЕТ ИТОГИ

В конце каждого месяца Ирина Павловна подводила итоги.

Это была не пятая таблица — это была отдельная процедура. Она брала все пять тетрадей и смотрела: сколько было сомнений, сколько оказалось реальными, сколько — нет. Сколько хорошего записано. Как шли таблетки.

Ноябрь был, по всем показателям, неплохим.

Сомнений — двенадцать. Подтвердились реальными — два (действительно кто-то зашёл в подъезд за ней, но это оказался сосед с третьего этажа; и действительно был странный звонок, но это была ошибка номером). Остальные десять — нет.

Хорошего — двадцать восемь записей за месяц. Это был хороший показатель.

Таблетки — двадцать девять дней из тридцати. Один раз забыла. Но вспомнила вечером и приняла. Это тоже считается.

Ирина Павловна закрыла тетради.

Потом открыла снова пятую — «Разное» — и написала: «Ноябрь. Хороший месяц. Декабрь начать с нормальной нормой — не высокой, не низкой. Просто нормальной».

Это было разумным планом.

Она его одобрила.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ: ЧТО ДАЛЬШЕ

ГЛАВА 16: НИНА ПИШЕТ

Листов про двойника накопилось уже двадцать три.

Нина перечитала всё в субботу — спокойно, с кофе, без спешки. Двойник за пять лет наблюдений прожил довольно насыщенную жизнь: переехала в другой город, потом вернулась, работала где-то в издательстве, потом сменила на что-то связанное с путешествиями. Не всё было хорошо — Нина не идеализировала. Двойник тоже ошибался, тоже уставал, тоже иногда лежал в темноте и не понимал, что делать.

Но в целом — жила.

Нина подумала, что двойник, собственно, и есть она. Та часть, которая думает «а что если бы». Каждый человек носит в себе несколько своих версий — просто у большинства они остаются мыслями. У Нины стали персонажем.

Это была не плохая мысль. Она записала её на отдельный лист.

Потом написала двойнику маленькое письмо. Просто так, потому что захотелось.

«Привет. Надеюсь, у тебя хорошая неделя. У меня — нормальная. Сдала отчёт. Ходила с коллегами в кафе. Думаю про тебя иногда — без зависти, просто так. Удачи там, где ты есть».

Она перечитала письмо.

Немного улыбнулась.

Убрала к остальным листам.

ГЛАВА 17: ДИМА ЧИТАЕТ ХИМИЮ

Ночью, когда не спалось, Дима читал учебник.

Не школьный — университетский, который скачал бесплатно из интернета, потому что вдруг захотелось знать больше. Там было про то, как работают молекулы, про реакции, которых нет в школьной программе, про то, почему одни вещества стабильны, а другие нет.

«Устойчивость молекулы определяется её структурой», — было написано в учебнике. — «Чем прочнее связи между атомами, тем стабильнее система».

Дима читал и думал, что это, наверное, правда для всего. Чем прочнее связи — тем стабильнее. Люди тоже.

Андрей Николаевич говорил что-то похожее — про «поддерживающую среду». Что важно иметь людей, с которыми можно говорить. Дима тогда скептически отнёсся. Сейчас думал — может, и правда.

Группа была по средам.

До среды оставалось три дня.

Дима записал в телефон: «Спросить у Лены про книги по химии — может, есть что хорошее».

Потом подумал и написал маме: «Мам, я нормально. Не беспокойся». Отправил.

Мама ответила мгновенно — она всегда отвечала мгновенно, когда он писал ночью — просто смайлик с сердечком.

Дима посмотрел на смайлик.

— Ладно, — сказал он вслух, ни к кому. — Ладно.

Лёг. Закрыл учебник. Попробовал спать.

Не сразу получилось, но в итоге — получилось.

ГЛАВА 18: СРЕДА В ГРУППЕ (СНОВА)

На этой среде было семеро.

Тема была: «Что изменилось за последний месяц».

Лена сказала, что стала ходить в букинистический магазин реже — раз в две недели вместо каждую неделю. «Это не потому что перестала искать, — объяснила она. — Просто, наверное, поняла, что это не срочно».

Рома сказал, что позвонил маме сам, не дожидаясь воскресенья. Просто так. «Она обрадовалась». Больше не добавил. Этого было достаточно.

Ирина Павловна сообщила, что в ноябре было двадцать восемь хороших записей. Все немного запутались в контексте, но поздравили.

Дима сказал — медленно, как будто проверяя слова перед тем как произнести, — что хочет поступить на химфак. «Ещё не решил точно. Но думаю».

Марина Юрьевна спросила:

— Что тебя привлекает в химии?

Дима подумал.

— Там всё реагирует предсказуемо, — сказал он. — И это почему-то успокаивает.

Никто не засмеялся. Никто не сказал «странно». Ирина Павловна кивнула — с видом математика, который понимает ценность предсказуемости.

Нина сказала, что написала письмо. Объяснять подробнее не стала — просто «написала письмо, и стало легче».

— Письмо кому? — спросила Лена.

— Себе, — сказала Нина. Подумала. — Одной части себя.

Лена кивнула. Это было понятно — по-своему.

За окном начинался декабрь. Первый снег — неуверенный, тающий сразу. Потом решительный, настоящий.

— Снег, — сказала Соня — нет, это другая книга, в этой Сони нет. Просто снег.

— Снег, — согласился кто-то.

Хороший был день. Обычный и хороший.

ЭПИЛОГ: ДРУГОЙ РАЗГОВОР — 2

Лена нашла книгу.

Не ту — не великую, не написанную в прошлой жизни. Другую. В маленьком букинистическом магазинчике на Петровке, куда зашла случайно, потому что шёл дождь и нужно было куда-то войти.

Книга называлась «Записки сумасшедшего» — и это, конечно, была Толстой, которого она читала тысячу раз. Но этот экземпляр был старым — потёртым, с пометками на полях, чьими-то. Кто-то подчёркивал, кто-то писал на полях «да» или «нет» или «как это возможно».

Лена купила.

Дома читала медленно, читая чужие пометки. Кто-то давно, может сто лет назад, читал эту книгу и тоже думал: да, нет, как это возможно.

Волна была на двадцати пяти. Почти тихо.

Лена достала карандаш.

На странице, где Толстой писал: «...и я понял, что то, что я принимал за жизнь, было не жизнь», — написала на полях: «Или наоборот».

Потом подумала.

Потом написала ещё: «Л., библиотекарь, 2024».

Книга стала немного её.

Это было достаточно.

Снаружи шёл снег.

В ресторане на Садовой Рома нарезал овощи — точно, аккуратно, каждый кусочек одинаковый. Еда была настоящей. Руки помнили.

В квартире на пятом этаже Ирина Павловна открывала пятую тетрадь — «Разное» — и думала, что надо записать про снег. Снег — это хорошее.

Дима сидел над учебником и думал, что молекула воды — H₂O — самая красивая формула из всех. Просто потому что простая и при этом — всё.

Нина смотрела в окно на снег и думала: интересно, двойник тоже видит снег сейчас. Наверное, да. Снег везде.

Восемьдесят миллионов человек. Каждый в своём мире. Снег — общий.

В психиатрии есть понятие «инсайт» — способность человека понимать, что с ним происходит. Это считается хорошим признаком.

Но есть кое-что, чему инсайт не учит: что твой мир, даже если он странный, даже если он другой — настоящий.

Полностью. Без скидок.

Конец

От автора

Если вы узнали себя в ком-то из этих героев — или узнали кого-то близкого — это не случайность. Эти истории собраны из реального опыта реальных людей.

Если вам сейчас тяжело — можно позвонить на телефон доверия: 8-800-2000-122 (бесплатно, круглосуточно). Там есть люди, которые умеют слушать.

Если вам сейчас нормально — это тоже хорошо. Запишите куда-нибудь.

Книга третья

Ещё больше миров, ещё один взгляд

Художественные зарисовки с научными вставками и одним врачом

Психиатр — это человек, которому говорят всё то, что не говорят больше никому. Это либо очень тяжело, либо очень интересно. Обычно — и то, и другое.

О КНИГЕ

Первые две книги смотрели изнутри.

Эта — тоже. Но в ней есть ещё один голос: Инна Валерьевна, психиатр. Та самая, которую упоминали в первых двух книгах и которой звонили в три часа ночи. Она получила свои главы — не потому что её точка зрения важнее, а потому что она видит то, чего не видят другие: всю картину сразу, много людей, много миров. И у неё тоже есть своя жизнь, своя усталость и свой юмор, без которого в этой работе никак.

Плюс пятеро новых.

ГЕРОИ

Паша, 38 лет. Водитель автобуса. Диагноз поставили восемь лет назад, но Паша до сих пор считает, что психиатры немного преувеличивают. Голоса у него есть — один, называет его Пассажиром, — но Пассажир в целом адекватный, комментирует дорогу, иногда предупреждает о пробках. Паша считает это профессиональным бонусом.

Оля, 33 года. Мама двоих детей. Шизофрения у неё тихая — без голосов, без ярких галлюцинаций, зато с такой глубокой апатией в плохие периоды, что встать с кровати становится отдельным достижением. Зато в хорошие периоды она печёт торты, учит детей играть в шахматы и ведёт самый аккуратный в районе огород. Соседи завидуют огороду. Про остальное не знают.

Фёдор, 45 лет. Архитектор. Убеждён, что здания разговаривают. Не метафорически — буквально: старые дома рассказывают истории, новостройки молчат угрюмо, хрущёвки жалуются. Это мешает ему проектировать типовые жилые комплексы, зато делает его лучшим реставратором в городе. Заказчики не знают почему. Фёдор не объясняет.

Света, 22 года. Студентка. Первый эпизод случился на третьем курсе прямо во время сессии — мозг выбрал самый неудобный момент, как обычно. Теперь учится на четвёртом, сдаёт сессию, пьёт таблетки и ведёт телеграм-канал про жизнь с шизофренией. Подписчиков три тысячи четыреста. Психиатр читает канал и иногда удивляется точности формулировок.

Борис Иванович, 71 год. Бывший военный. Диагноза стесняется до сих пор, хотя живёт с ним двадцать лет. На приём ходит в штатском и представляется соседям, что идёт к терапевту. Терапевт его тоже ведёт — для прикрытия. Они с терапевтом уже почти друзья.

Инна Валерьевна, 47 лет. Психиатр. Работает двадцать два года. Знает про голоса, про нити, про геометрию и про таблицы — со своей стороны стекла. Любит кофе, не любит понедельники, очень любит момент, когда человек впервые смеётся над своим симптомом. Это, по её опыту, хороший знак.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: НОВЫЕ МИРЫ

ГЛАВА 1: ПАША И ПАССАЖИР

Пассажир впервые появился на маршруте номер восемь.

Это было восемь лет назад, Паша вёл автобус по утреннему городу, и вдруг сзади — голос. Спокойный, немного хрипловатый, как у человека, который только что проснулся.

— На следующем перекрёстке лучше взять правее. Там меньше.

Паша посмотрел в зеркало. Автобус был почти пустой — пожилая женщина с сумками, мужик в наушниках, студент, спящий у окна.

Никто не разговаривал.

— Кто здесь? — спросил Паша тихо.

— Я, — сказал голос. — Бери правее, говорю.

Паша взял правее.

Пробки не было.

С тех пор Пассажир ездил с ним каждую смену. Комментировал дорогу, иногда советовал, иногда молчал — обычно когда Паша слушал радио. Паша быстро понял, что Пассажир не любит попсу. Это их объединяло.

К психиатру Паша попал через полгода — не потому что хотел, а потому что жена настояла.

— У тебя галлюцинация, — сказал психиатр.

— У меня пассажир, — поправил Паша.

— Это одно и то же.

— Не совсем, — сказал Паша. — Пассажиры платят за проезд. Этот — нет. Но советы даёт нормальные.

Психиатр посмотрел на него.

— Советы бывают плохими?

— Один раз сказал свернуть в переулок, там оказался тупик. Но это было давно, он тогда ещё не ориентировался в городе.

Пауза.

— Он... изучал город?

— Ну а что, — сказал Паша. — Я каждый день езжу, он тоже запоминает.

Психиатр сделал в карточке пометку. Паша не видел какую, но подозревал, что что-то интересное.

На работе никто не знал.

Ну, почти никто. Механик Серёга однажды застал Пашу за разговором — Паша отвечал кому-то невидимому в кабине перед выездом. Серёга спросил, с кем это он.

— Сам с собой, — сказал Паша.

— А, — сказал Серёга. — Я тоже. Особенно когда двигатель барахлит.

Они понимающе кивнули друг другу.

Пассажир, кстати, к Серёге относился хорошо. «Нормальный мужик», — говорил. Паша был согласен.

Сложнее всего было в те дни, когда Пассажир начинал говорить что-то странное — не про дорогу, а про других водителей, что они «специально» так едут, или про знаки, что они «расставлены неправильно». Это случалось редко, но когда случалось — Паша знал: пора звонить врачу.

Он сохранил номер психиатра под именем «Автосервис». На всякий случай.

— Пассажир сегодня странный, — звонил он. — Говорит про знаки.

— Насколько странный по десятибалльной шкале?

— Шесть.

— Приезжай завтра с утра. До смены.

— Хорошо.

Это работало. Не идеально — ничто не работает идеально. Но достаточно, чтобы восемь лет возить людей по маршруту восемь без происшествий.

Пассажир, кстати, гордился этим. По-своему.

ГЛАВА 2: ИННА ВАЛЕРЬЕВНА — ПОНЕДЕЛЬНИК

Понедельник начинался в восемь ноль-ноль с кофе и стопки карточек.

Инна Валерьевна любила порядок — не как цель, а как инструмент. Когда всё на месте, можно думать о важном. Когда всё в хаосе, думаешь о хаосе.

Первый пациент в девять.

Пока было время, она пила кофе и смотрела в окно. За окном был больничный двор — не особенно красивый, но со старой липой в углу, которая, по Инна Валерьевнинымым оценкам, посажена лет семьдесят назад. Липа знала всё, что происходило в этом дворе все семьдесят лет. Инна Валерьевна иногда думала, что если бы деревья могли говорить, эта липа рассказала бы такое, что никакая художественная литература не угонится.

Потом думала, что это уже немного шизофренически звучит — про говорящую липу.

Потом думала, что за двадцать два года работы это, наверное, нормально.

В дверь постучали.

— Инна Валерьевна, к вам Борис Иванович.

— Пусть войдёт.

Борис Иванович входил всегда одинаково: прямая спина, взгляд вперёд, рукопожатие — крепкое, как двадцать лет назад, как будто пришёл на доклад к командиру, а не к психиатру. Инна Валерьевна давно привыкла и руку жала в ответ соответственно.

— Борис Иванович, присаживайтесь.

— Благодарю.

Он садился. Смотрел прямо. Ждал.

— Как неделя?

— Нормально, — говорил он. Потом, после паузы: — Почти нормально.

— Что значит «почти»?

Пауза длиннее.

— В среду было.

— Расскажите.

И он рассказывал. Всегда с трудом — каждое слово как будто требовало разрешения прежде чем выйти. Но рассказывал. За двадцать лет он стал рассказывать больше, чем в начале. Это Инна Валерьевна считала большим прогрессом.

После приёма она делала запись в карточке, допивала остывший кофе и шла к следующему.

Понедельник был длинным.

ГЛАВА 3: ОЛЯ И ОГОРОД

В хорошие дни Оля вставала в шесть утра.

Не потому что надо — просто просыпалась и хотелось вставать. Это само по себе было признаком хорошего дня: хотелось. В плохие дни ничего не хотелось, включая вставать, включая есть, включая разговаривать с детьми, хотя она разговаривала, потому что надо.

Сегодня был хороший день.

Она встала, поставила чайник, вышла в огород.

Огород был её гордостью и терапией одновременно — хотя слово «терапия» она немного не любила, слишком медицинское для грядок с помидорами. Просто огород. Просто земля, которая каждый год делает что-то из ничего — из семечка, из воды, из её рук.

Помидоры в этом году были отличными. Сосед Геннадий Петрович — не голос, реальный сосед — спрашивал каждый год: «Оля, чем ты их кормишь?» Оля говорила: «Разговариваю с ними». Геннадий Петрович смеялся. Оля не уточняла, что это правда.

— Мам, ты опять с помидорами разговариваешь? — сказала старшая Маша, высунувшись в окно.

— Иди завтракать, — сказала Оля.

— Они отвечают?

— Маша.

— Спрашиваю из научного интереса.

— Иди завтракать, — повторила Оля, уже с улыбкой.

Маша исчезла. Тринадцать лет, и уже такая. Оля не знала, радоваться этому или бояться. Решила — радоваться. Радоваться всегда продуктивнее.

Плохие дни она объясняла детям как «мама устала». Это была правда — просто не вся правда. Полная правда была сложнее и появится, когда они будут старше. Муж Костя знал полную правду, это помогало.

— Как сегодня? — спрашивал он каждое утро, когда она возвращалась с огорода.

Не «как дела» — именно «как сегодня». Маленькое слово, большая разница.

— Хорошо, — говорила Оля.

— Хорошо — это восемь из десяти или хорошо — это реально хорошо?

— Реально хорошо, — говорила Оля. — Девять.

— Отлично, — говорил Костя. — Тогда я за кофе.

Это была их система. Простая, работающая, придуманная не из книжки, а из жизни.

ГЛАВА 4: ФЁДОР И ДОМА

Хрущёвка на Маяковского жаловалась на сквозняки.

Фёдор слышал это, когда заходил внутрь по делу реставрации — не жалобу в буквальном смысле, скорее ощущение, настроение здания. Хрущёвки вообще были жалобщиками: построены быстро, неловко, с ощущением «и так сойдёт», и это «и так сойдёт» осталось в стенах навсегда.

Старый купеческий дом на Покровке, наоборот, был доволен собой. С достоинством, без самодовольства. Просто — знал себе цену.

Фёдор работал с ним третий месяц. Реставрация была сложной — много слоёв, много времени, много чужих рук, которые за полтора века успели что-то испортить, что-то улучшить, что-то замазать краской поверх оригинала.

— Вот здесь изначально был декор, — говорил Фёдор заказчику, показывая на стену.

— Откуда вы знаете? — удивлялся заказчик. Документов не было, архивы не сохранились.

— Чувствую, — говорил Фёдор.

Заказчик смотрел на него с выражением человека, который не уверен, доверять ли интуиции архитектора, но счёт уже оплачен, поэтому ладно.

Под слоями краски оказывался декор. Всегда.

Фёдор не объяснял механизм — не потому что скрывал, а потому что сам не знал точно. Здания с ним разговаривали. Это был факт его жизни, такой же, как то, что он левша или что не любит острое. Просто факт.

Психиатр, которому он об этом рассказал пять лет назад, спросила:

— Это мешает вам работать?

— Помогает.

— А в других ситуациях?

Фёдор подумал.

— В торговых центрах тяжело, — признал он. — Они все кричат одновременно. Разное.

— Что кричат?

— «Купи». Примерно так.

Психиатр записала что-то, потом спросила:

— Как вы справляетесь?

— Не хожу в торговые центры, — сказал Фёдор. — Всё заказываю онлайн.

— Разумное решение, — сказала психиатр.

Это, собственно, и было основным методом Фёдора: избегать помещений, которые кричат, и проводить как можно больше времени в тех, которые говорят интересно. Старые дома, музеи, библиотеки. Однажды он провёл три часа в запасниках краеведческого музея и вышел совершенно счастливым.

Хранитель музея смотрел ему вслед с непониманием.

Фёдор помахал рукой.

ГЛАВА 5: СВЕТА И ТЕЛЕГРАМ

Пост от вторника набрал четыреста лайков за час.

Света смотрела на цифру и думала, что это странно — писать про то, что происходит у тебя в голове, и получать за это сердечки от трёх тысяч незнакомых людей.

Пост был про таблетки. Точнее, про то, как она первый раз забыла их взять и потом весь день ждала, что станет плохо, и не становилось плохо, и она думала — может, можно без них? А потом на следующий день стало плохо, и она вспомнила: нет, нельзя. Это было написано без драмы, с интонацией «ну вот так вот» — потому что именно с такой интонацией это и происходило.

Комментарии делились на три типа.

Первый тип: «Точь-в-точь как у меня, спасибо что пишешь». Их было больше всего.

Второй тип: «А может попробовать без таблеток, я слышал есть методы». Света на такие отвечала спокойно: «Я слышала про эти методы, они не вместо, они вместе. Это разные вещи».

Третий тип: «Ты молодец, держись». Света этих немного стеснялась — не потому что неприятно, а потому что «держись» казалось слишком большим словом для того, что она делала. Она просто жила. Это не подвиг, это просто жизнь.

Инна Валерьевна прочитала пост на следующий день.

— Хорошо написано, — сказала она на приёме.

— Вы читаете канал? — Света немного удивилась.

— Иногда. — Пауза. — Ты не возражаешь?

— Нет. — Света подумала. — Только не пишите комментарии.

— Разумеется, — сказала Инна Валерьевна. — Это было бы странно.

Они обе засмеялись.

Это был, пожалуй, один из лучших моментов приёма — когда вдруг смешно, неожиданно, без повода. Инна Валерьевна ценила такие моменты.

Научный отступ: про интернет и психическое здоровье.

Среди людей с шизофренией те, кто открыто говорят о своём опыте — в блогах, в книгах, в разговорах — в среднем адаптируются лучше тех, кто скрывает. Это не значит, что надо рассказывать всем и всегда. Но стигма — убеждение, что «это стыдно» — реально мешает лечению и качеству жизни.

Исследования показывают: когда человек встречает других людей с похожим опытом, чувство изоляции снижается, соблюдение лечения улучшается, самооценка растёт.

У Светы три тысячи четыреста подписчиков.

Это три тысячи четыреста человек, которые читают и думают: «вот, не только я».

Это немало.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ИННА ВАЛЕРЬЕВНА

ГЛАВА 6: КАК СТАТЬ ПСИХИАТРОМ

Инна Валерьевна стала психиатром случайно.

Точнее, не случайно — но и не по призванию с детства, как иногда рассказывают. В детстве она хотела быть ветеринаром. Потом поняла, что не может смотреть, как животным больно — слишком близко принимала. С людьми, как ни странно, было иначе: их боль она умела видеть, не растворяясь в ней. Это оказалось профессиональным качеством.

На четвёртом курсе попала на практику в психиатрическое отделение.

Она ожидала чего-то тяжёлого. Было тяжело — но иначе, чем она ожидала. Не страшно, а сложно. Как сложная задача, которую хочется решить.

Один пациент на той практике — пожилой мужчина, очень интеллигентный, с галлюцинациями — разговаривал с ней про Достоевского. Спокойно, умно, точно. Потом, в середине разговора, сказал: «Простите, мне нужно ответить» — и повернулся к стене.

Инна Валерьевна смотрела на его спину и думала: вот два мира в одном человеке. Достоевский и стена. И оба настоящие — для него.

Она осталась в психиатрии.

Двадцать два года спустя она иногда думала: правильный выбор? И каждый раз отвечала — да. Не потому что легко. Потому что важно.

ГЛАВА 7: ПРИЁМНЫЙ ДЕНЬ

Вторник был приёмным днём.

Восемь человек, каждые сорок пять минут.

Первая — молодая женщина, новая, первый раз. Сидела на краешке стула, держала сумку на коленях, как щит. Инна Валерьевна знала этот жест — «я готова уйти в любой момент». Нормальная реакция. Она не торопила.

— Расскажите, что вас привело.

Женщина рассказывала сбивчиво, с извинениями: «Это, наверное, глупо», «Наверное, я преувеличиваю», «Может, это просто стресс».

— Подождите, — сказала Инна Валерьевна мягко. — Вы пришли сюда — это уже не «глупо». Расскажите без «наверное».

Женщина помолчала. Потом рассказала без «наверное».

Второй — Паша, плановый приём. Пришёл бодрый, сообщил, что Пассажир на этой неделе «в норме». Обсудили маршрут, таблетки, то, как различать «нормальные» советы Пассажира и «те самые, которые звонить».

— Как вы понимаете разницу? — спросила Инна Валерьевна.

— Нормальные — про дорогу, — сказал Паша. — Те самые — про людей. Когда начинает говорить про людей — это сигнал.

— Хорошее правило.

— Сам придумал, — сказал Паша с некоторой гордостью.

Третья — Света. Обсуждали канал, пост про таблетки, планы на следующий семестр. Инна Валерьевна спросила про сон. Света сказала — нормально. Инна Валерьевна проверила по лицу — тоже нормально.

Между третьим и четвёртым — пять минут, кофе, в окно.

Липа стояла. Покачивалась.

— Что думаешь? — спросила Инна Валерьевна липу мысленно.

Липа не ответила. Липа была деревом, а не пациентом.

Инна Валерьевна допила кофе и пошла к четвёртому.

ГЛАВА 8: ПРО ВЫГОРАНИЕ

Об этом редко говорят.

Психиатры тоже выгорают. Не чаще других — может, даже реже, потому что работа требует постоянной осознанности, а осознанность защищает. Но иногда — да.

У Инны Валерьевны это случилось один раз, лет десять назад. Не резко — постепенно: сначала устала чуть больше обычного, потом ещё чуть больше, потом однажды утром поняла, что не хочет идти на работу. Совсем. Впервые за пятнадцать лет.

Она пошла к коллеге — психотерапевту Марине, с которой дружила.

— У меня выгорание, — сказала она.

— Давно? — спросила Марина.

— Месяца три, наверное.

— Почему сразу не пришла?

Инна Валерьевна подумала.

— Было неловко.

— Психиатр пришла к психотерапевту и ей неловко?

— Сапожник без сапог, — сказала Инна Валерьевна.

Марина засмеялась. Потом они работали — серьёзно, по-настоящему. Три месяца.

После этого Инна Валерьевна начала делать то, что всегда советовала пациентам: вести что-то вроде дневника. Не клинического — личного. Что хорошего за день. Что тяжёлого. Что смешного — потому что смешное было, всегда было, даже в самые тяжёлые дни.

Например: однажды пациент принёс ей в подарок банку варенья «за то, что спасли». Инна Валерьевна сказала, что не может принимать подарки. Пациент сказал «жалко, очень вкусное». Они оба расстроились.

Это было смешно и трогательно одновременно.

Такие истории она записывала.

Научный отступ: про тех, кто помогает.

Профессиональное выгорание среди психиатров и психологов — реальная проблема. По разным данным, от 30 до 50% специалистов помогающих профессий испытывают его симптомы в той или иной степени.

Это важно знать по двум причинам.

Первая: специалисты — тоже люди. Это очевидно, но иногда забывается.

Вторая: выгоревший специалист хуже помогает. Поэтому забота о себе — это не эгоизм, это часть профессии.

Инна Валерьевна знает об этом. Марина тоже. Они пьют кофе раз в месяц и разговаривают не о пациентах, а о книгах, о поездках, о том, что хотелось бы попробовать когда-нибудь.

Это называется супервизия. Или дружба. Иногда одно и то же.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: БУДНИ

ГЛАВА 9: БОРИС ИВАНОВИЧ И СОСЕД

Сосед Анатолий знал Бориса Ивановича двадцать лет.

За двадцать лет он видел всякое — и годы, когда Борис Иванович был бодрым и подтянутым, и периоды, когда он не выходил из квартиры неделями. Анатолий не спрашивал. Борис Иванович не объяснял. Они здоровались в лифте и иногда пили чай на лестничной клетке.

— Как здоровье? — спрашивал Анатолий.

— Нормально, — говорил Борис Иванович. — К терапевту хожу.

— Это правильно, — говорил Анатолий. — Я тоже хожу. Давление.

Потом молчали. Потом говорили про погоду, про ЖКХ, про то, что во дворе опять не убрали. Обычные разговоры.

Один раз, зимой, Борис Иванович не вышел три дня. Анатолий постучал — просто так, без повода, с банкой супа «жена сварила много, возьмите».

Борис Иванович открыл дверь, взял суп, сказал «спасибо, Толя».

Больше ничего не было сказано.

Но что-то сдвинулось — Борис Иванович потом на приёме сказал Инне Валерьевне, что в ту зиму «было легче, чем обычно». Причину назвал не сразу. Потом сказал: «Сосед суп принёс».

Инна Валерьевна записала в дневник — в личный, не в карточку:

«Банка супа. Иногда этого достаточно».

ГЛАВА 10: ОЛЯ ПЕЧЁТ ТОРТ

День рождения Маши — тринадцать лет.

Оля встала в шесть, потому что торт требовал времени. Бисквит, крем, украшения — Маша хотела черепаху из мастики, потому что «черепахи это мудро». Логика тринадцатилетнего человека.

Сегодня был хороший день — восемь из десяти, может даже восемь с половиной.

Оля замешивала тесто и думала, что торты — это её версия архитектуры Фёдора. Не домá, но тоже — что-то из ничего. Мука, яйца, масло, время — и вот уже что-то, чего раньше не было. Маша будет дуть на свечи и загадывать желание. Желание не исполнится — желания редко исполняются буквально, — но момент будет.

Момент всегда будет.

В плохие дни Оля держалась за это. Что момент будет — просто не сейчас. Что торт можно испечь позже. Что черепаха из мастики подождёт.

Маша пришла на кухню в восемь, сонная, в пижаме.

— Мам, ты уже давно встала?

— Давно.

— Зачем?

— Черепаха требует времени.

Маша посмотрела на кухонный стол — миски, венчики, пакеты с мукой.

— Мам, — сказала она, — ты лучший человек.

— Иди умываться, — сказала Оля.

Но улыбалась.

Это тоже было записано в хорошее.

ГЛАВА 11: ФЁДОР В МУЗЕЕ

Краеведческий музей открывался в десять.

Фёдор пришёл в десять ноль две — дал время другим посетителям войти первыми, чтобы не толпиться у входа. У входа здание говорило что-то приветственное, и это всегда сбивало с толку, когда рядом были люди.

Сегодня пришёл по делу — смотреть фотографии купеческого дома на Покровке, который реставрировал. Хранитель Игорь Петрович, маленький человек с бородой и привычкой говорить тихо, провёл его в запасники.

— Вот, — сказал он, раскладывая папки. — Девятнадцатый век, начало двадцатого. Больше, к сожалению, не сохранилось.

Фёдор смотрел на фотографии.

Дом на них был молодой — ещё не знал, сколько слоёв краски на него нанесут, сколько раз переделают фасад, сколько рук его коснётся. Стоял уверенно, с тем самым достоинством, которое Фёдор чувствовал сейчас, три здания спустя.

— Здесь был декор, — сказал Фёдор, показывая на фотографию. — Вот тут.

— Точно, — сказал Игорь Петрович, вглядываясь. — Видно, да.

— Я уже нашёл под краской, — сказал Фёдор. — Почти полностью сохранился.

Игорь Петрович посмотрел на него с тем выражением, которое Фёдор хорошо знал: смесь уважения и лёгкого недоумения.

— Как вы всегда знаете, где искать?

— Дом подсказывает, — сказал Фёдор.

Пауза.

— Ну да, — сказал Игорь Петрович. — Наверное.

Они вернулись к фотографиям.

Дом на фотографии смотрел спокойно. Он знал, что его найдут. Он ждал.

ГЛАВА 12: ПАША НА МАРШРУТЕ

Маршрут восемь шёл через весь город.

Паша знал его наизусть — каждый поворот, каждый сложный перекрёсток, каждое место, где надо быть особенно внимательным. Восемь лет — это много километров.

Сегодня утром Пассажир был в хорошем настроении.

— Во втором ряду стой, — сказал он на светофоре. — Там быстрее пойдёт.

Паша встал во второй ряд. Пошло быстрее.

— Спасибо, — сказал Паша.

— Не за что.

В этот момент в автобус зашла женщина с коляской и тремя пакетами, и Паша отвлёкся — придержал двери, подождал. Женщина поблагодарила. Паша кивнул.

Пассажир молчал во время этого — уважал, когда Паша занимался пассажирами настоящими.

— Нормально веду? — спросил Паша на следующем светофоре.

— Нормально, — сказал Пассажир.

— Критика есть?

— На прошлой неделе слишком резко затормозил на Садовой.

— Я помню, — сказал Паша. — Там кошка выбежала.

— Кошку я видел. Всё равно резковато.

— Принято, — сказал Паша.

Это был типичный их разговор. Паша давно перестал удивляться — просто разговаривал, как разговаривают с коллегой, с которым работаешь давно и который в целом знает дело.

На конечной остановке он выключил двигатель и сделал запись в блокноте — он вёл блокнот по совету Инны Валерьевны. «Пассажир: норма. День: хороший. Кошка на Садовой».

Последнее — для себя. Просто чтобы помнить.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ: СРЕДА В ГРУППЕ

ГЛАВА 13: ВСЕ ВМЕСТЕ

На этой среде было восемь человек.

Новые лица, знакомые, и Инна Валерьевна — она иногда заглядывала, не как ведущая, просто как врач, который хочет видеть людей вне кабинета. Марина Юрьевна к этому привыкла и давала ей угол у окна.

Тема: «Что вы объясняете людям про себя — и как».

Паша сказал, что почти ничего не объясняет. «Говорю — сам с собой разговариваю. Люди кивают». Засмеялся. Все немного засмеялись.

Оля сказала, что детям говорит «мама устала». — «Старшая уже догадывается», — добавила она. — «Мне кажется, она догадывается, но пока не спрашивает. Я жду, когда спросит».

— А если спросит? — спросила Марина Юрьевна.

— Скажу правду, — сказала Оля. — Просто. Без деталей — пока. Но правду.

Фёдор сказал, что вообще мало кому объясняет. «Говорю что архитектор с чутьём. Это правда». — «Это и есть правда», — согласилась Инна Валерьевна из своего угла.

Света сказала, что пишет в канале. «Там я объясняю всё. Анонимно — ну, почти. Кто хочет найти, найдёт». — «И как?» — «По-разному. Большинство — хорошо. Иногда странные комментарии. Я научилась не читать странные комментарии на ночь».

— Это важный навык, — сказал кто-то.

— Для всех важный, — согласилась Света.

Борис Иванович молчал дольше всех. Потом сказал — медленно, как всегда:

— Соседу не объяснял. Он просто... знает. Не знает что именно — но знает что что-то. И не спрашивает.

— И как вам это?

Долгая пауза.

— Хорошо, — сказал Борис Иванович. — Оказывается, хорошо.

Инна Валерьевна смотрела в окно — не потому что неинтересно, а потому что иногда важно дать человеку сказать что-то важное, не смотря прямо.

За окном декабрь. Снег. Липа.

ГЛАВА 14: ИННА ВАЛЕРЬЕВНА — ПЯТНИЦА

Пятница заканчивалась в шесть.

Инна Валерьевна убрала карточки, выключила компьютер, надела пальто. Стандартная последовательность действий, двадцать два года.

В коридоре встретила коллегу Степана — молодой психиатр, второй год, ещё с тем выражением лица, которое она хорошо помнила у себя: смесь энтузиазма и лёгкого ужаса.

— Инна Валерьевна, можно вопрос?

— Можно.

— Как вы... — он подбирал слова. — Как вы не принимаете близко? Ну, то есть — слышите всё это каждый день, и как?

Инна Валерьевна подумала.

— Принимаю близко, — сказала она. — Просто не ношу домой. Это разные вещи.

— А граница где?

— У каждого своя. Ищите свою. — Она застегнула пуговицу. — И Степан — идите к Марине на супервизию. Не ждите, пока понадобится. Идите заранее.

— Обязательно, — сказал Степан.

— Не «обязательно» — запишитесь сегодня.

— Хорошо, — сказал Степан немного удивлённо.

Инна Валерьевна вышла на улицу.

Снег шёл — мягкий, декабрьский. Она шла к метро и думала о том, что сегодня было восемь приёмов, и у каждого из восьми был свой мир, и она побывала в каждом — ненадолго, осторожно, как гость. Это была её работа. Она её любила.

Дома её ждал кот Платон — рыжий, толстый, с мнением обо всём. Когда она открыла дверь, он сидел в коридоре с видом человека, которому давно пора объяснить, почему так поздно.

— Привет, Платон, — сказала Инна Валерьевна.

Платон ничего не ответил, но прошёл мимо с достоинством — что на его языке означало «ладно, признаю тебя».

Инна Валерьевна поставила чайник.

Хороший был день. Длинный и хороший.

ЭПИЛОГ: ДРУГОЙ РАЗГОВОР — 3

Паша заканчивал смену.

Маршрут восемь вернулся в парк. Последние пассажиры вышли — мужчина с портфелем, две студентки, старушка, которая всегда ехала до конечной и, кажется, просто любила ездить.

— Всё, — сказал Паша.

— Хорошо проехали, — сказал Пассажир.

— Да. — Паша выключил двигатель. — Нормально проехали.

Пассажир замолчал. Он всегда замолкал, когда смена заканчивалась. Это было правило, которое они не обсуждали — просто так сложилось.

Паша сидел в тишине минуту. Две.

За окном — автобусный парк, вечер, фонари. Обычное. Настоящее.

Он открыл блокнот и написал: «Пятница. Пассажир норма. Старушка опять до конечной. Снег».

Закрыл.

Вышел из автобуса.

В библиотеке Лена — та, из второй книги — ставила книги на полку. Кто-то вернул «Записки одного лета». Она взяла её в руки, посмотрела на корешок.

В пятой таблице Ирины Павловны — та, тоже из второй — стояло: «Пятница. Хороший день. Снег».

Дима писал Лене в телеграм: «Принесёшь на среду книгу про органическую химию? Если есть».

Нина писала двойнику: «Привет. У нас снег. У тебя?»

Миша — тот, из первой — пил кофе. Геннадий Аркадьевич молчал. Людмила дремала. Третий просто был рядом.

Восемьдесят миллионов человек.

У каждого — свой снег.

У каждого — своя пятница.

У каждого — кто-то или что-то, что помогает доехать до конечной.

«Норма» — это договорённость большинства. «Реальность» — это то, что ты видишь.

Иногда они совпадают. Иногда — нет.

И в том, и в другом случае можно жить. Хорошо жить. Иногда даже очень.

Конец третьей книги

Послесловие Инны Валерьевны

(которое она написала, потому что попросили, и немного смущалась)

Я работаю психиатром двадцать два года. За это время я видела много разных миров — некоторые пугающие, некоторые удивительные, почти все — интереснее, чем кажется снаружи.

Я не буду говорить, что это лёгкая работа. Это не лёгкая работа.

Но я скажу вот что: люди, которые живут с шизофренией и другими серьёзными расстройствами, — часто самые внимательные к жизни люди, которых я знаю. Они не могут себе позволить не замечать. Они придумывают системы, правила, ритуалы, протоколы, блокноты, таблицы — всё что угодно, чтобы жить. И живут.

Если вам сейчас нужна помощь — пожалуйста, обратитесь. К врачу, на горячую линию, к близкому человеку. Это не слабость. Это, собственно, то, что делают все герои этой книги.

— И. В.

Книга четвёртая

Новые голоса, та же пятница

Художественные зарисовки с научными вставками

Мозг — самый странный орган в теле. Он единственный, кто сам себя изучает. И иногда сам себя удивляет.

О КНИГЕ

Четвёртая книга.

Пятеро новых. Снова разные — по возрасту, по профессии, по тому, как именно их мозг решил работать иначе. Снова с юмором, потому что без юмора с этим сложно. Снова честно, потому что честность — единственное, что здесь работает.

И снова та же пятница в конце. Снег или не снег — как получится.

ГЕРОИ

Тамара, 52 года. Бухгалтер на пенсии — вышла раньше времени, потому что на работе стало слишком. Теперь разводит кактусы. Кактусов сто семнадцать. Муж Вася говорит, что это много. Тамара говорит, что кактусы не возражают против её голосов, в отличие от некоторых. Голоса у неё два — женщина и что-то среднего рода, которое так и не представилось. Тамара называет его Среднее.

Артём, 29 лет. Программист. Работает удалённо, из дома, что хорошо — меньше людей. Симптомы у него когнитивные: иногда мысли текут слишком быстро и путаются, иногда, наоборот, всё становится как кисель — медленно, вязко, никуда. Между этими двумя состояниями есть полоса нормального, которую Артём научился замечать и беречь как ресурс.

Зинаида Марковна, 74 года. Бывший врач — терапевт, сорок лет стажа. Шизофрения у неё с шестидесяти восьми — поздний дебют, бывает. Она сама поставила себе диагноз раньше, чем психиатр. Это сэкономило время, но добавило особый вид растерянности: когда знаешь что происходит — это не всегда легче.

Костя, 15 лет. Школьник. Живёт с мамой и бабушкой. Год назад начались голоса — один, злобный, говорит неприятные вещи. Костя его не назвал и называть не собирается. «Если дать имя — станет реальнее», — объяснил он психиатру. Психиатр согласился, что логика есть.

Надя, 40 лет. Переводчик с трёх языков. Когда плохо — языки путаются: думает по-русски, а слова выходят по-французски, или наоборот. Это создаёт бытовые трудности, зато её пациенты в хорошие периоды говорят, что она лучший переводчик, с которым они работали, — потому что слышит не только слова, но и то, что за ними.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ЗНАКОМСТВО

ГЛАВА 1: ТАМАРА И СТО СЕМНАДЦАТЬ КАКТУСОВ

Сто семнадцатый кактус назвали Герман.

Тамара назвала — потому что он был колючий, упрямый и явно с характером. Вася спросил, зачем кактусу имя. Тамара объяснила, что у всех остальных есть имена, было бы странно оставить нового без. Вася подумал и решил не спорить — к этому он пришёл за тридцать один год брака, и это было правильное решение.

Голос женщины — Тамара звала её просто Женщина — одобрила Германа.

— Хороший кактус, — сказала Женщина.

— Спасибо, — сказала Тамара.

— Куда поставишь?

— Пока не решила. Может, к окну.

— К окну уже стоят восемь.

— Девять влезет.

Среднее по этому поводу молчало — оно вообще редко комментировало кактусы. Зато активно вмешивалось, когда Тамара смотрела новости или разговаривала с соседкой Люсей, которую Среднее по неизвестной причине не любило.

— Люся опять на лестнице, — говорило Среднее мрачно.

— Я вижу, — говорила Тамара.

— Она снова спросит про рассаду.

— Наверное.

— Скажи, что нет рассады.

— Есть рассада.

— Но не для неё.

— Ты несправедлив к Люсе.

— Я объективен, — говорило Среднее.

С Люсей Тамара в итоге разговаривала вполне нормально, рассадой делилась, и Среднее потом дулось минут двадцать. Тамара к этому привыкла.

Психиатр Инна Валерьевна — та самая — вела Тамару уже три года. Их отношения были деловыми и немного смешными, потому что Тамара была человеком конкретным и на вопросы «как вы себя чувствуете?» отвечала с бухгалтерской точностью.

— Женщина на этой неделе активная, семь из десяти. Среднее — стабильное, четыре. Сама — шесть. Итого средневзвешенное — пять и семь.

Инна Валерьевна записывала.

— Как считаете средневзвешенное?

— Женщина и Среднее суммарно — полтора веса, я — один. Делю на два с половиной.

— Логично, — сказала Инна Валерьевна. — А почему полтора?

— Их двое, но они всё-таки не совсем отдельные люди, — объяснила Тамара. — Скидка на неполную субъектность.

Инна Валерьевна записала это в личный дневник.

Научный отступ: про имена голосов.

Многие люди со слуховыми галлюцинациями дают голосам имена. Психологи изучали это явление и выяснили интересное: голоса, у которых есть имя и «личность», легче поддаются диалогу. Когда человек может сказать «Геннадий Аркадьевич, не сейчас» — это лучше, чем просто «замолчи».

Интересно и другое: характер голоса часто отражает что-то из опыта человека. Критичные голоса — часто эхо критичных родителей или ситуаций. Голоса, дающие советы, — иногда интернализованный образ кого-то значимого.

Костя не называет своего голоса — и это тоже осознанная стратегия. Разные люди находят разные способы. Оба работают — по-своему.

ГЛАВА 2: АРТЁМ И ПОЛОСА НОРМАЛЬНОГО

Полоса нормального длилась в среднем от трёх до восьми дней.

Артём знал это точно — вёл таблицу уже два года. По горизонтали — дни, по вертикали — состояние: «быстро», «нормально», «кисель». Данных накопилось достаточно для статистики.

Выводы: нормального в среднем тридцать восемь процентов времени. Быстро — двадцать четыре. Кисель — тридцать восемь.

Математика была неутешительной, но честной. Артём предпочитал честную математику утешительной лжи.

Сегодня был нормальный день — он чувствовал это с утра. Мысли текли ровно, код писался, кофе имел вкус. Это была полоса. Артём умел её использовать.

В нормальные дни он делал всё важное: сложные задачи по работе, звонки, которые откладывал, поход в магазин, стирку. В быстрые дни он тоже работал — иногда продуктивно, но неровно, надо было потом проверять. В кисельные — базовый минимум: встал, поел, лекарство, лечь.

Это звучало как суровый режим. На самом деле это была свобода — знать, что можно, когда.

Коллеги по удалёнке ничего не знали. Видели только результат: задачи закрыты в срок. Как — их не касалось.

— Артём, ты сегодня быстро всё сдал, — писал тимлид Игорь в мессенджере.

— Хороший день, — отвечал Артём.

— Бывают же люди, — писал Игорь с лёгкой завистью.

Артём смотрел на это сообщение и думал, что мог бы много чего ответить. Но написал просто: «Бывают».

Это была правда. Просто не вся.

ГЛАВА 3: ЗИНАИДА МАРКОВНА

Диагноз она поставила себе в воскресенье вечером.

Сидела, читала — и вдруг поняла. Не мгновенно, не как гром: просто сложила всё, что происходило последние месяцы, в одну картинку. Как складывают симптомы у пациента. Только пациентом была она сама.

Сорок лет врачебного опыта иногда мешают. Когда знаешь механизм — это не делает легче. Это делает точнее. А точность и лёгкость — разные вещи.

Она позвонила коллеге-психиатру Виктору на следующее утро.

— Витя, мне нужен приём.

— Зинаида Марковна? Что случилось?

— Ничего острого. Но мне нужен приём.

Виктор — хороший врач, она его знала двадцать лет — не стал задавать лишних вопросов. Назначил на среду.

На приёме она изложила симптомы чётко, по схеме: начало, динамика, характер. Виктор слушал, записывал, иногда уточнял.

— Вы сами поставили диагноз? — спросил он в конце.

— Да.

— И?

— Правильно поставила, — сказала Зинаида Марковна. — Я проверила по критериям.

Виктор помолчал.

— Это, наверное, странно, — сказал он осторожно. — Быть врачом и пациентом одновременно.

— Странно, — согласилась она. — Но полезно. Я точно знаю, что вы мне скажете, и могу заранее подготовить возражения.

— Возражения? — Виктор слегка растерялся.

— По поводу дозировки. Я думаю, начинать надо с меньшего.

— Зинаида Марковна...

— Я не спорю. Я предлагаю к обсуждению.

Они обсудили. В итоге договорились. Виктор потом рассказывал коллегам, что это был самый информированный пациент в его практике и одновременно самый сложный.

Зинаида Марковна об этом не знала. Она бы, наверное, согласилась.

ГЛАВА 4: КОСТЯ

Голос появился год назад.

Костя не сразу понял что это голос — думал, что просто мысли. Мысли бывают неприятными, это нормально. Но потом мысли стали говорить от первого лица — «ты никчёмный», «ты облажаешься» — и это было уже не совсем его мыслями. Его мысли так не говорили. Или говорили, но не так настойчиво.

Маме он сказал через три месяца.

Мама отреагировала хорошо — Костя боялся другого. Она не закричала, не заплакала сразу, только потом немного. Сказала: «Хорошо, что сказал. Пойдём к врачу».

Врач — молодой, Костиного роста почти, с бородой — спросил про голос. Костя рассказал.

— Как ты его называешь? — спросил врач.

— Никак, — сказал Костя.

— Почему?

— Если назову — станет реальнее.

Врач подумал.

— Интересная стратегия, — сказал он. — Попробуем так.

Голос Костя не называл. Зато придумал для него обозначение в голове — просто «Н». Одна буква, не имя. Этого было достаточно, чтобы отличать «я думаю» от «Н говорит».

«Я думаю, что контрольная по математике будет сложной» — это было его.

«Ты всё равно провалишься» — это было Н.

Разница помогала. Не всегда, но часто.

В школе никто не знал. Костя не планировал рассказывать — не потому что стыдно, просто зачем. Это его дело. Он сдавал контрольные, ходил на тренировки по баскетболу, иногда зависал с друзьями. Н комментировал. Костя иногда соглашался, чаще нет.

— Н сегодня громкий? — спрашивала мама вечером.

— Нормально, — говорил Костя. — Три из десяти.

— Хорошо.

Три из десяти было терпимо. Семь — уже надо звонить врачу. Между ними — жизнь.

ГЛАВА 5: НАДЯ И ЯЗЫКИ

По-русски думалось лучше всего.

Французский был для работы — точный, логичный, с этой своей элегантностью, которую Надя любила. Английский — для всего остального, нейтральный, удобный как кроссовки. Арабский она учила сама, ещё до болезни, просто потому что красивый.

Когда становилось плохо — языки перемешивались.

Не хаотично — у этого была своя логика, которую Надя изучила за восемь лет. Эмоциональное шло по-французски — «je ne sais pas» вместо «я не знаю», когда было тревожно. Техническое — по-английски. Что-то совсем глубокое, что трудно сформулировать — иногда по-арабски, хотя Надя не знала почему.

Переводчики в её профессии говорили, что надо «выключаться» между языками. Надя не умела выключаться — у неё они все работали одновременно, как несколько вкладок в браузере.

В хорошие дни это было преимуществом.

— Надя, ты поймала такой нюанс, который я сам не уловил, — говорил французский партнёр после переговоров.

— Это было слышно в интонации, — объясняла Надя. — Когда человек говорит одно, а интонация — другое.

— Ты слышишь интонацию в чужом языке лучше, чем носители?

— Иногда, — говорила Надя.

Она не объясняла, что это побочный эффект мозга, который всё время ищет несоответствия. Который настроен на «что-то не то». Профессионально это был бонус. В жизни — иногда нет.

Дома она разговаривала только по-русски. Это было правило — дом это русский, снаружи остальное. Помогало переключаться.

Кот Месье — назван был до болезни, по-французски, теперь иногда казалось иронией — реагировал на все три языка одинаково: никак. Котам, по всей видимости, язык не важен. Важно, кто кормит.

— Месье, — говорила Надя по-русски, — как ты?

Месье смотрел философски.

— Понятно, — говорила Надя. — И у меня так.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: БУДНИ

ГЛАВА 6: ТАМАРА В МАГАЗИНЕ

Магазин был испытанием средней сложности.

Не сложным — Тамара прошла через более трудные вещи. Но и не лёгким: много людей, много звуков, Среднее реагировало на очереди нехорошо.

Она выработала правила. Идти в первой половине дня, в будни, желательно не в пятницу. Брать список — чёткий, без «и ещё посмотреть». Наушники с тихой музыкой — не чтобы не слышать, а чтобы был фон, на который можно опираться.

Женщина в магазине была обычно нейтральной — комментировала цены («дорого», «раньше дешевле было», «Вася был бы недоволен»). Среднее активизировалось у кассы — очередь, ожидание, чужие люди слишком близко.

Сегодня в очереди стоял мужчина с тележкой, которая громко скрипела.

— Невыносимо, — сказало Среднее.

— Терпимо, — ответила Тамара мысленно.

— Скажи ему про скрип.

— Зачем.

— Раздражает.

— Меня или тебя?

Пауза. Среднее обдумывало.

— Обоих, — сказало оно наконец.

— Ему можно скрипеть, — сказала Тамара. — Он не знает.

Среднее замолчало — с видимым усилием.

Мужчина у кассы отодвинул тележку чуть в сторону — случайно, просто так. Скрип уменьшился.

— Вот видишь, — сказала Тамара Среднему.

Среднее не ответило, но напряжение спало.

Тамара заплатила, взяла пакеты, вышла.

На улице — хорошо. Воздух, простор, никаких тележек.

— Нормально прошло, — сказала Женщина.

— Нормально, — согласилась Тамара.

Она шла домой и думала, что сто семнадцать кактусов надо полить. Герман стоял у окна и, по всей видимости, ждал.

ГЛАВА 7: АРТЁМ ПИШЕТ КОД

В нормальные дни код получался красивым.

Не просто работающим — именно красивым. Артём это различал: есть код, который делает что надо, и есть код, который делает что надо и при этом выглядит правильно, логично, как будто иначе и быть не могло.

Сегодня был такой день.

Он писал три часа без перерыва — это тоже была особенность нормальных дней, можно было держать фокус. В быстрые дни фокус скакал, мысли обгоняли руки, приходилось потом разбирать что написал. В кисельные — фокус был как через стекло, каждая строчка давалась отдельным усилием.

Сейчас — нет. Сейчас просто работал.

В час дня сделал перерыв. Встал, потянулся, выпил воды. Посмотрел в окно — двор, дерево, кто-то выгуливал собаку. Стандартный вид, который он видел каждый день и который почему-то никогда не надоедал.

Это тоже было деталью нормальных дней: вещи имели цвет. В кисельные — как будто насыщенность убавляли процентов на сорок.

Он написал в телефоне: «Сегодня нормальный. Код красивый. Собака во дворе рыжая».

Это была запись в личном журнале — не для кого, просто для себя. Чтобы в кисельные дни можно было открыть и прочитать: вот, было нормально. Значит, будет снова.

Потом написал маме короткое: «Привет. Всё хорошо».

Мама ответила мгновенно: «Сынок! Звони когда можешь! Суп сварила!»

Артём улыбнулся. Мамин суп был из категории вещей, которые оставались собой при любом состоянии — как Ромина еда во второй книге. Некоторые вещи просто настоящие, и всё.

ГЛАВА 8: ЗИНАИДА МАРКОВНА ПРИНИМАЕТ ТАБЛЕТКИ

Первую таблетку она приняла с профессиональным скептицизмом.

Не потому что не доверяла — препарат был хорошим, она его знала. Просто сорок лет выписывать и первый раз самой принять — это было странно. Как примерить чужую одежду, которую ты сам шил.

Через три недели сказала Виктору:

— Эффект есть.

— Хорошо. Что именно?

— Фон снизился. Тот фоновый шум, который я принимала за обычную усталость — его стало меньше.

— Значит, это был не обычный фон.

— Очевидно, — сказала Зинаида Марковна. — Я понимаю это теперь. Ретроспективно.

— Как давно был этот фон?

Она подумала.

— Лет шесть, наверное. Может, семь.

Виктор ничего не сказал — только сделал пометку. Зинаида Марковна умела читать врачебные паузы.

— Я знаю, — сказала она. — Раньше надо было.

— Я не это думал.

— Думал. Я бы тоже думала. — Она поправила очки. — Врачи — плохие пациенты. Это медицинский факт.

— Зато честные, — сказал Виктор.

— Когда припрёт, — согласилась Зинаида Марковна.

Это была их лучшая шутка за три месяца. Не смешная — но своя.

Научный отступ: про поздний дебют.

Шизофрения чаще начинается в молодом возрасте — у мужчин обычно в 18-25 лет, у женщин чуть позже, около 25-35. Но существует и поздний дебют — после 40, после 60 и даже после 70.

Поздний дебют имеет свои особенности: часто менее выраженные позитивные симптомы (голоса, галлюцинации), зато больше паранойи и нарушений восприятия. Люди с поздним дебютом чаще имеют хорошую социальную историю до болезни — работу, семью, связи — и это, как ни странно, и помогает, и усложняет: есть с чем сравнивать.

Зинаида Марковна сорок лет лечила других людей. Потом стала пациентом.

Это, пожалуй, даёт особое понимание — но не освобождает от болезни.

Никакое знание не освобождает.

ГЛАВА 9: КОСТЯ НА ТРЕНИРОВКЕ

Баскетбол был хорошим.

Не потому что Костя был звёздой — не был, играл нормально, иногда хорошо. А потому что на площадке Н замолкал. Почти всегда.

Может, от движения — Костя не знал точно. Может, мозг был занят другим: мячом, позицией, тем, где партнёры, куда бежать. Некогда было слушать Н, когда надо думать о пасе.

Тренер Сергей Николаевич — крупный, громкий, с привычкой говорить «ещё раз, давай» независимо от того, хорошо или плохо получилось — никогда ничего не замечал. Или замечал и не показывал. Костя не знал.

После тренировки, в раздевалке, друг Макс спросил:

— Ты чё такой задумчивый последнее время?

— Ничё, — сказал Костя.

— Проблемы?

— Не особо.

— Ну и ладно, — сказал Макс и вернулся к телефону.

Это был весь разговор. Костя был рад — не потому что Макс плохой, просто рад, что не надо объяснять. Объяснения брали энергию, которой и так не всегда хватало.

Н молчал почти до дома. Потом сказал что-то мелкое — про оценку по истории, которую Костя получил в среду. Костя сказал ему мысленно: «Слышу. Не сейчас». Н немного притих.

Это было победой. Маленькой, ежедневной — но победой.

ГЛАВА 10: НАДЯ ПЕРЕВОДИТ

Переговоры шли три часа.

Французская сторона хотела одно, российская — немного другое, и между этими «одно» и «немного другое» было пространство, в котором работала Надя.

Переводить — это не просто слова. Это интонация, паузы, то, как человек наклоняется к столу или откидывается назад, то, что он говорит чуть медленнее на определённой фразе. Надя слышала всё это — и передавала. Не дословно. Точно.

— Мсье Дюпон имеет в виду не «невозможно», а «нам нужно время подумать», — говорила она вполголоса российскому участнику.

— Откуда вы знаете?

— Он сказал «impossible» но посмотрел на коллегу. Это не отказ, это консультация.

Российский участник кивнул. Предложил паузу. Французская сторона с видимым облегчением согласилась.

После переговоров Дюпон подошёл к Наде:

— Вы очень хороший переводчик.

— Спасибо.

— Вы слышите то, что мы не говорим.

— Иногда, — сказала Надя.

Это была её работа. То, что мозг искал несоответствия и замечал лишнее — здесь это было нужно. Здесь это работало.

Она вышла на улицу, вдохнула воздух.

По-русски подумала: «хорошо получилось».

По-французски почувствовала: «soulagée» — облегчение.

По-английски зафиксировала: «good job».

Три слоя одного момента. Все три настоящие.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: СВЯЗИ

ГЛАВА 11: ТАМАРА И ВАСЯ

Тридцать один год вместе — это много.

Вася знал про голоса с первого дня. Точнее, не с первого — Тамара рассказала через полгода после свадьбы, когда решила, что скрывать дольше глупо. Вася выслушал, помолчал, сказал: «И давно они с тобой?» Тамара сказала: «Лет с двадцати». Вася кивнул и спросил, что на ужин.

Это был его способ сказать: «Ничего не изменилось».

За тридцать один год у них выработался свой язык.

— Женщина сегодня как? — спрашивал Вася.

— Болтливая.

— Среднее?

— Нормальное.

— Ты?

— Шесть.

— Ладно. Я тогда кино поставлю, ты полежи.

Не «может тебе отдохнуть» — именно «ты полежи». Конкретно, без жалости, деловито. Тамара это ценила.

Кактусы Вася поливал сам, когда Тамара была в плохом периоде. Сто семнадцать кактусов — это занимало у него сорок минут и он считал это медитацией.

— Вась, ты с ними разговариваешь? — спросила Тамара однажды.

— Нет, — сказал Вася. — Я с ними молчу.

— И как?

— Нормально. Они тоже молчат. Нас устраивает.

Тамара подумала, что Вася и кактусы — похожие. Оба колючие снаружи, оба терпеливые, оба без лишних слов.

Она не сказала это вслух. Просто подумала. Иногда этого достаточно.

ГЛАВА 12: АРТЁМ И ЗИНАИДА МАРКОВНА

Они познакомились в коридоре перед приёмом.

Артём пришёл раньше, сидел с телефоном. Зинаида Марковна вошла, огляделась, выбрала стул у окна — подальше от кондиционера, который дул.

— Здесь сквозит, — сказала она, имея в виду другой стул.

— Да, — согласился Артём.

Они помолчали.

— Вы программист? — спросила Зинаида Марковна, глядя на его ноутбук с наклейками.

— Да.

— Хорошая профессия. Логика.

— Мне нравится, — сказал Артём.

— Мозг любит структуру, — сказала Зинаида Марковна с интонацией человека, который знает это не только теоретически.

— Вы врач?

— Была, — сказала она. — Терапевт. Сорок лет.

— А сейчас?

— Сейчас пациент, — сказала она совершенно спокойно. — Что поделаешь.

Артём посмотрел на неё.

— Как это — знать про болезнь изнутри и снаружи одновременно?

— Интересно, — сказала Зинаида Марковна. — И иногда раздражает. Знаешь что происходит — а всё равно происходит.

— Понимаю, — сказал Артём. — Я таблицы веду. Знаю паттерн. А кисельный день всё равно кисельный.

— Кисельный, — повторила она. — Хорошее слово.

— Авторское.

Зинаида Марковна чуть улыбнулась. Редкое явление.

Их позвали почти одновременно — в разные кабинеты. Они разошлись. Но что-то осталось — то ощущение, которое бывает, когда встречаешь человека, который понимает без объяснений.

ГЛАВА 13: КОСТЯ И МАМА

Мама спрашивала каждый вечер. Не навязчиво — просто одно: «как Н сегодня?»

Костя отвечал цифрой. Иногда добавлял слово.

«Три».

«Два, нормально».

«Семь».

На «семь» мама звонила врачу сразу. Костя на это не возражал — на семь он и сам понимал, что надо.

Однажды он спросил:

— Мам, ты не устала?

— От чего?

— Ну. От всего этого.

Мама подумала. Не быстро — по-настоящему подумала.

— Устаю, — сказала она честно. — Но это другая усталость. Не от тебя. От ситуации.

— В чём разница?

— Ты — это ты. Ситуация — это ситуация. Они отдельно.

Костя подумал про Н. Н был ситуацией — не им. Он это знал, но слышать от мамы было важнее, чем знать самому.

— Ладно, — сказал он.

— Ладно, — согласилась мама.

Потом она пошла на кухню делать чай. Костя сел за уроки. Н молчал — три из десяти, почти тихо.

Это был обычный вечер. Хороший обычный вечер.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ: ГРУППА И ВСЁ ОСТАЛЬНОЕ

ГЛАВА 14: СРЕДА

В эту среду были семеро.

Марина Юрьевна предложила новую тему: «Что вы умеете делать хорошо — и как это связано с тем, кто вы есть».

Тамара сказала, что умеет считать. «Всегда умела. Голоса в этом не мешают — они не разбираются в цифрах». Засмеялась. Все немного засмеялись.

Артём сказал, что умеет писать красивый код. «Особенно в нормальные дни». Подумал и добавил: «И замечать паттерны. Это везде».

Зинаида Марковна сказала, что умеет слушать. «Сорок лет пациентов. Это не уходит». Помолчала. «Теперь слушаю себя. Труднее, но учусь».

Костя — он пришёл первый раз, мама привела и осталась ждать в коридоре — сказал тихо, что умеет играть в баскетбол. «И ещё — не называть вещи именами, которые им не подходят».

Марина Юрьевна не уточняла. Кивнула.

Надя сказала, что слышит то, что не говорят. «В переговорах это работает. В личной жизни — иногда слишком много».

— Что значит слишком много? — спросила Марина Юрьевна.

— Слышишь тревогу человека, когда он говорит, что всё хорошо. Это утомляет.

— И что вы делаете?

— Иногда — говорю. Иногда — молчу. Выбираю в зависимости от человека.

— Это мудро, — сказала Тамара.

— Это опыт, — сказала Надя.

За окном шёл дождь. Не снег — октябрь, ещё дождь. Но тоже ничего.

— Хорошая группа получилась, — сказала Тамара, ни к кому конкретно. Просто вслух.

Никто не возразил.

ГЛАВА 15: ИННА ВАЛЕРЬЕВНА — ПИСЬМО

Иногда она писала письма.

Не отправляла — просто писала. Пациентам, которые давно выписались. Пациентам, которых давно нет. Тем, кто произвёл впечатление, которое осталось.

Сегодня написала Тамаре — не настоящей Тамаре, той воображаемой, которой можно сказать то, что на приёме не скажешь.

«Дорогая Тамара Игоревна.

Я хочу сказать вам, что ваша система учёта — средневзвешенное по голосам — это одна из лучших вещей, которые я слышала за двадцать два года. Не потому что математически правильная. Потому что ваша. Потому что вы придумали способ жить — и живёте.

Вася ваш тоже хороший человек. Это видно.

И кактусы хорошие. Все сто семнадцать.

С уважением, И. В.»

Она перечитала. Сложила. Убрала в ящик, где лежали другие такие письма.

Их было много. Это было нормально.

ЭПИЛОГ: ТА ЖЕ ПЯТНИЦА

Тамара поливала кактусы.

Герман стоял у окна, девятым. Вписался. Среднее по этому поводу не комментировало — смирилось, или просто нашло другое для комментариев.

— Хорошо стоит, — сказала Женщина.

— Хорошо, — согласилась Тамара.

Вася пришёл с работы, снял куртку, спросил: «Как?» Тамара сказала: «Семь». Хороший день — семь это хорошо.

Артём закрыл ноутбук в шесть.

Записал в журнал: «Пятница. Нормальный день. Код сдан. Рыжая собака опять во дворе».

Потом позвонил маме. Про суп.

Зинаида Марковна сидела в кресле с книгой.

Читать стало легче — фоновый шум, который она шесть лет принимала за усталость, стал тише. Это было странно: открытие, что «нормально» может быть лучше, чем то, к чему привыкла.

Она читала. За окном темнело.

Костя лежал на диване, кидал мяч в потолок и ловил.

Н был на двух. Почти не слышно. Мама в соседней комнате смотрела сериал — слышно было смех из телевизора. Это было хорошо.

Он кинул мяч. Поймал. Кинул снова.

Надя заваривала чай.

По-русски думала: «хорошая была неделя».

Месье сидел на подоконнике и смотрел на улицу с видом философа, который давно всё понял, но делится не со всеми.

— Месье, — сказала Надя, — что думаешь?

Месье посмотрел на неё. Потом обратно на улицу.

— Разумно, — сказала Надя.

Восемьдесят миллионов человек.

Пятница.

У каждого — своё.

У всех — пятница.

Вопрос не в том, какой у тебя мозг. Вопрос в том, что ты с ним делаешь.

Тамара — считает. Артём — пишет красивый код. Зинаида Марковна — читает. Костя — кидает мяч в потолок. Надя — заваривает чай и разговаривает с котом.

Нормально. Совершенно нормально.

Конец четвёртой книги

P.S. от Германа

(сто семнадцатый кактус, у окна)

Мне здесь хорошо.

Книга пятая

Пять стран. Пять голов. Одна пятница.

Художественные зарисовки с научными вставками и культурными наблюдениями

Шизофрения не знает границ. Таможня её не останавливает. Визу не требует. Просто приходит — и живёт.

О КНИГЕ

Предыдущие четыре книги жили в России.

Эта — везде.

Потому что восемьдесят миллионов человек с шизофренией — это не российская статистика. Это японская, бразильская, нигерийская, финская, индийская. Мозг одинаково устроен у всех, но то, что с этим делают — очень по-разному. Где-то идут к психиатру. Где-то — к шаману. Где-то делают вид, что ничего нет. Где-то говорят об этом за ужином.

Пятеро героев. Пять стран. Один и тот же странный, богатый, трудный опыт — в очень разной упаковке.

ГЕРОИ

Кэндзи, 41 год. Япония, Осака. Инженер на заводе по производству электроники. Голоса есть — два, вежливые, говорят по-японски с формальными окончаниями. Кэндзи считает это само собой разумеющимся: даже галлюцинации в Японии соблюдают социальный этикет. К психиатру ходит тайно от семьи уже девять лет. Семья знает. Делают вид, что не знают. Кэндзи делает вид, что они не знают. Все счастливы — в японском смысле слова «счастливы».

Амара, 35 лет. Нигерия, Лагос. Учительница начальных классов. Когда началось — семья отвела её к пастору. Пастор молился три часа. Потом к травнику. Травник дал что-то горькое. Потом к психиатру — это был третий вариант, но он сработал лучше. Амара не против пастора и не против травника — просто таблетки оказались эффективнее. Об этом она пастору не говорит. Зачем расстраивать человека.

Педро, 28 лет. Бразилия, Сан-Паулу. Барista и музыкант — одновременно, потому что музыкантом в Бразилии быть сложно финансово. Симптомы у него яркие — в буквальном смысле: в плохие периоды всё вокруг становится слишком насыщенным, слишком цветным, слишком громким. В хорошие — он пишет лучшие песни. Связь между этим его восхищает и пугает в равной мере.

Сири, 44 года. Финляндия, Хельсинки. Библиотекарь. В Финляндии с психическим здоровьем всё довольно серьёзно — есть система, есть поддержка, есть культура «не притворяться». Сири ходит к психиатру регулярно, пьёт таблетки дисциплинированно, посещает группу поддержки раз в неделю. Казалось бы — образцовый пациент. Но у неё есть секрет: она абсолютно убеждена, что разговаривает с деревьями. Финскими. Они отвечают. Психиатру она об этом сказала только на третьем году лечения.

Прия, 32 года. Индия, Мумбаи. Программист в IT-компании. В Индии психическое здоровье — тема, которую в семье не обсуждают. Прия знает диагноз уже четыре года, семья — нет. Вместо этого семья регулярно присылает гороскопы («Меркурий в ретрограде, поэтому ты грустишь») и предложения выйти замуж («стабильный муж — лучшее лекарство»). Прия вежливо отвечает на оба типа сообщений и принимает таблетки втайне, спрятав их в коробку от витаминов.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ПЯТЬ МИРОВ

ГЛАВА 1: КЭНДЗИ И ВЕЖЛИВЫЕ ГОЛОСА

Первый голос появился в 2015 году и сразу представился.

— Прошу прощения за беспокойство, — сказал он. — Я буду здесь некоторое время.

Кэндзи был в метро, в час пик, стоял с поручнем и читал новости в телефоне. Он поднял глаза — никого. Огляделся — все смотрели в свои телефоны, как положено в осакском метро в час пик.

— Кто вы? — спросил Кэндзи мысленно, потому что разговаривать вслух в метро — невежливо.

— Можете называть меня как угодно, — ответил голос. — Я не настаиваю.

Кэндзи назвал его Первым-сан. «Сан» — уважительное обращение — добавил автоматически, потому что голос явно был старше.

Второй голос появился через неделю, тоже вежливый, чуть моложе по интонации. Кэндзи назвал его Вторым-куном.

Первый-сан и Второй-кун никогда не перебивали друг друга. Никогда не говорили одновременно. Ждали, пока Кэндзи закончит мысль, прежде чем что-то сказать. Это было... приятно. Как иметь очень воспитанных соседей.

К психиатру Кэндзи пошёл не сразу — сначала решил, что справится сам. Потом решил, что надо сказать жене Юко. Потом решил, что не надо — зачем беспокоить. Потом всё-таки пошёл к психиатру, сказав Юко, что идёт к терапевту.

Юко сказала: «Хорошо, береги себя».

Кэндзи сказал: «Спасибо».

Оба знали, что происходит на самом деле. Оба сделали вид, что нет. Это был семейный договор без слов — типичный японский способ справляться с тем, о чём не говорят.

Первый-сан однажды заметил: «Ваша семья очень тактична».

— Да, — сказал Кэндзи.

— Это ценное качество.

— Иногда неудобное.

— Всё ценное — иногда неудобное, — сказал Первый-сан.

Кэндзи подумал и решил, что это мудро. Психиатр, которому он потом это пересказал, тоже так решил, но вслух не сказал — чтобы не поощрять чрезмерное доверие к голосам.

Научный отступ: про культуру и голоса.

Исследование Стэнфордского антрополога Тани Лурманн: сравнивали опыт людей со слуховыми галлюцинациями в США, Индии и Гане.

Результаты удивительные: американцы чаще описывали голоса как чужих, незнакомых, угрожающих. Индийцы и ганцы — чаще как знакомых, иногда родственников, иногда дающих полезные советы.

Вывод: культура формирует не только то, как мы интерпретируем голоса, но и то, какими эти голоса становятся.

Первый-сан и Второй-кун — вежливые, терпеливые, уважительные — это японские голоса. В другой культуре они, возможно, были бы другими.

Это не значит, что они «ненастоящие». Это значит, что мозг — удивительно социальный орган.

ГЛАВА 2: АМАРА И ТРИ ПОПЫТКИ

Пастор молился хорошо.

Амара это признавала — у него был сильный голос, правильные слова, и она сама чувствовала что-то во время молитвы. Но голоса не ушли. Они, кажется, даже немного заинтересовались — притихли, послушали, потом вернулись как были.

— Нужно больше веры, — сказал пастор.

— Я верю, — сказала Амара.

— Значит, больше молитвы.

Они молились ещё три раза. Голоса остались.

Амара не винила пастора — он делал что умел, и это было хорошо само по себе. Просто голоса, видимо, были не его епархией.

Травник жил за городом, принял их с мамой серьёзно, дал листья варить и пить утром. Амара варила и пила. Было горько. Голоса комментировали вкус.

— Невкусно, — сказал один.

— Согласен, — сказал другой.

— Молчите, — сказала Амара.

— Мы просто говорим.

Это был первый раз, когда она с ними поспорила. Психиатр потом сказала, что это хороший знак — значит, она воспринимала их как отдельное, с чем можно не соглашаться.

Психиатр нашлась через подругу — Кеми, которая работала в больнице медсестрой и сказала прямо: «Амара, иди к доктору Адесе. Я серьёзно».

Доктор Адесе оказалась маленькой женщиной с большими очками и очень спокойным голосом. Она не спрашивала про пастора и травника — только: «Как давно? Что именно? Мешает жить?»

— Мешает, — сказала Амара.

— Лечим, — сказала доктор Адесе.

Через три месяца Амара сказала маме, что ей лучше.

— Молитвы помогли, — решила мама.

— Наверное, — сказала Амара.

Таблетки она не упомянула. Зачем усложнять.

ГЛАВА 3: ПЕДРО И СЛИШКОМ МНОГО ЦВЕТА

В плохие периоды Сан-Паулу был невыносимым.

Не потому что плохой город — хороший город, живой, шумный, с граффити на каждой стене и музыкой из каждого окна. Просто в плохие периоды всё это умножалось на десять. Граффити кричало. Музыка давила. Цвета становились такими насыщенными, что у Педро болели глаза.

Он надевал тёмные очки и шёл на работу.

В кофейне было лучше — там всё было коричневым и бежевым, запах кофе был якорем, движения были ритмичными и знакомыми. Эспрессо, капучино, латте. Руки знали. Голова могла немного отдохнуть.

— Педро, ты сегодня в очках, — говорила коллега Лукас.

— Мигрень, — говорил Педро.

— Опять?

— Иногда бывает.

Это была его универсальная отмазка. «Мигрень» объясняла очки, объясняла тихость, объясняла дни, когда он брал отгул. В Бразилии мигрень уважают — все знают кого-то с мигренью.

В хорошие периоды он писал песни.

Это было странное и прекрасное: в те дни, когда мозг успокаивался до нормального, образы, накопленные в плохие периоды, становились материалом. Слишком яркие цвета превращались в метафоры. Слишком громкие звуки — в ритмы.

— Ты откуда берёшь эти образы? — спросил однажды его друг-музыкант Карлос.

— Из головы, — сказал Педро.

— У тебя интересная голова.

— Да, — согласился Педро. — Очень.

Психиатр — молодой, веселый, с привычкой объяснять всё через футбол — говорил, что это называется «использование симптомов как ресурса». Педро говорил, что это называется «единственный способ не сойти с ума от того, что и так немного с ума».

Психиатр смеялся. Педро тоже.

ГЛАВА 4: СИРИ И ДЕРЕВЬЯ

Финские деревья — особенные.

Сири знала это с детства, задолго до болезни — просто знала, что в лесу спокойнее, что деревья как-то... присутствуют. Это казалось нормальным для финки. Финны и лес — это отдельная тема, которую сложно объяснить тем, кто не финн.

Когда началась шизофрения, деревья заговорили.

Не громко. Не пугающе. Просто — начали отвечать на то, что Сири думала рядом с ними. Старая сосна у дома говорила медленно, весомо, как и положено сосне лет ста двадцати. Берёзы у озера — быстрее, легче.

Психиатру Сири об этом не сказала три года.

Не потому что боялась — просто... как это сказать. Деревья были её. Личным. Делиться было неловко.

На третьем году терапии, когда они с психиатром Антти уже хорошо знали друг друга, она всё-таки сказала.

— Деревья разговаривают, — сказала Сири.

Антти записал. Спросил:

— Что они говорят?

— Разное. Старая сосна в основном про погоду и про то, что торопиться не надо.

— Это... полезные советы.

— Сосны — практичные деревья.

Антти помолчал.

— Это вас беспокоит?

Сири подумала.

— Нет, — сказала она. — Беспокоит меня другое. Когда плохо — деревья молчат. Это хуже, чем когда они говорят.

Антти записал это отдельно, подчеркнул.

— Значит, когда деревья молчат — это сигнал?

— Да. Если сосна молчит больше двух дней — звоню вам.

— Хорошо, — сказал Антти. — Это хорошая система.

Это была лучшая система раннего предупреждения, с которой он работал. И самая необычная. Он занёс её в методические заметки — без имён, разумеется.

ГЛАВА 5: ПРИЯ И КОРОБКА ОТ ВИТАМИНОВ

Коробка была от витамина D — оранжевая, с солнышком.

Прия купила её специально: большая, с отделениями, легко прячется в аптечку. Таблетки переложила внутрь, упаковку выбросила. Теперь если мама найдёт — скажет «витамин D, врач посоветовал».

Мама, впрочем, в аптечку не лазила. Но мало ли.

Жить с нераскрытым диагнозом в Мумбаи было своего рода искусством. Искусством логистики, расписания и конспирации. Приём у психиатра — в обеденный перерыв, далеко от офиса, оплата наличными (мало ли, кто увидит выписку). Таблетки — утром, пока все спят. Группа поддержки онлайн — в наушниках, с экраном повёрнутым к стене.

Это требовало энергии. Прия иногда думала, что энергия на конспирацию — это энергия, которую можно было потратить на что-то другое.

Но с другой стороны — мама присылала гороскопы каждую неделю, и это было по-своему трогательно.

«Дочка, у тебя сейчас Сатурн в седьмом доме, поэтому отношения сложные. Но к марту всё наладится».

Прия отвечала: «Спасибо, мама, посмотрим».

«Ещё бабушка говорит, что надо делать пуджу по вторникам».

«Хорошо, мама».

«Рахул из Пуне — очень стабильный молодой человек. Его мама звонила».

«Мама».

«Просто говорю».

Психиатр — женщина лет пятидесяти, доктор Шах, с манерой говорить прямо и без лирики — однажды спросила:

— Вы думаете когда-нибудь сказать семье?

— Думаю, — сказала Прия.

— И?

— И продолжаю думать.

— Это тоже ответ.

— Это не ответ, — сказала Прия. — Это отсрочка.

— Иногда отсрочка — это правильно, — сказала доктор Шах. — Не всегда. Но иногда.

Прия посмотрела на неё.

— Вы сейчас меня поддерживаете или говорите правду?

— Одно другому не мешает, — сказала доктор Шах.

Прия решила, что это хороший ответ, и записала его в телефон.

Научный отступ: про стигму в разных культурах.

Отношение к психическим расстройствам сильно различается по миру — и это влияет на то, когда люди обращаются за помощью, насколько придерживаются лечения и как себя чувствуют.

В Финляндии уровень обращаемости за психиатрической помощью один из самых высоких в мире. В Японии — стигма высокая, многие скрывают диагноз даже от семьи. В странах Африки к югу от Сахары значительная часть людей с психозом сначала обращается к религиозным или традиционным целителям. В Индии семья часто не в курсе диагноза — слишком высок риск социальных последствий.

При этом само расстройство — одинаковое везде.

Мозг не читал культурные нормы. Он просто работает как работает.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: БУДНИ НА ПЯТИ ЯЗЫКАХ

ГЛАВА 6: КЭНДЗИ НА ЗАВОДЕ

На заводе было хорошо.

Не потому что Кэндзи особенно любил завод — просто там всё было понятно. Деталь А соединяется с деталью Б. Если не соединяется — ищи почему. Если нашёл — исправь. Логика без исключений.

Первый-сан на заводе обычно молчал — уважал рабочее время.

Второй-кун иногда комментировал: «Эта деталь выглядит иначе, чем обычно». Кэндзи проверял. Иногда Второй-кун был прав — микродефект, который Кэндзи мог пропустить. Он стал брать это во внимание. Не всегда, не безоговорочно — но проверять.

— Кэндзи-сан, вы очень внимательны к деталям, — сказал однажды молодой коллега Ямамото.

— Стараюсь, — сказал Кэндзи.

— Как вы замечаете такие мелкие вещи?

— Помогают, — сказал Кэндзи, — внутренние советники.

Ямамото кивнул с уважением, решив, что это какая-то философская практика. Кэндзи не стал уточнять.

В обед он позвонил психиатру Ватанабэ-сэнсэю — плановый звонок, раз в две недели.

— Как Первый-сан и Второй-кун? — спросил Ватанабэ-сэнсэй. Он давно принял их как часть жизни Кэндзи.

— Первый-сан вчера сказал, что мне надо больше отдыхать.

— Он прав?

— Да.

— Значит, первый-сан дал хороший совет.

— Он обычно даёт хорошие советы.

— Это приятно, — сказал Ватанабэ-сэнсэй. — Не у всех такие голоса.

— Мне повезло, — сказал Кэндзи. И не был уверен, шутит или нет. И то, и другое, наверное.

ГЛАВА 7: АМАРА В КЛАССЕ

Тридцать два ребёнка — это много.

Амара знала это в теории ещё до учительства. На практике оказалось, что тридцать два ребёнка это и правда много, но каждый из них отдельный, и это делало цифру менее страшной.

Урок был про буквы. Амара писала на доске, дети повторяли, кто-то отвлекался, кто-то тянул руку не по делу, кто-то жевал карандаш — стандартная картина.

Голоса в классе обычно молчали. Дети были громче — это создавало естественный фон, на который мозг переключался.

Один мальчик — Чуква, шесть лет, с очень серьёзным лицом — поднял руку.

— Мисс Амара, а почему буква «А» такая?

— Какая?

— Ну, вот такая. — Он нарисовал в воздухе.

— Так сложилось исторически, — сказала Амара.

— А кто решил?

— Много людей, давно.

— А они спросили у всех?

Амара посмотрела на него.

— Наверное, не у всех.

Чуква подумал. Сделал вывод:

— Несправедливо.

— Возможно, — согласилась Амара.

Один из голосов — тот, что обычно высказывался по поводу несправедливости — начал было что-то говорить, но Амара его мысленно остановила: сейчас урок. Голос согласился — он уважал педагогический процесс.

После урока она записала в блокнот: «Чуква — задаёт правильные вопросы. Следить».

Это был хороший учительский день.

ГЛАВА 8: ПЕДРО В ПЯТЬ УТРА

Лучшее время для песен — пять утра.

Педро давно это знал. В пять город ещё не проснулся, шум был на минимуме, голова после сна была как чистый лист. Он садился с гитарой на балконе и играл тихо, чтобы не разбудить соседей.

Сегодня был хороший период — пятый день нормального, что было редкостью и подарком.

Мелодия пришла сама — сначала три ноты, потом ещё, потом что-то сложилось. Слова пришли позже, как обычно:

«В голове у меня слишком много цветов для одного человека, но, может, я просто рисую за двоих»

Он сыграл ещё раз. Потом ещё.

Карлос однажды сказал, что его песни звучат как будто человек видит мир немного иначе. «Это и есть самое интересное в них».

Педро не сказал, что да, именно. Просто сказал «спасибо».

Он записал мелодию в телефон, слова в блокнот. Потом сварил кофе — профессионально, правильно, потому что плохой кофе он себе позволить не мог ни в каком состоянии. Выпил, глядя, как Сан-Паулу просыпается.

В пять утра город был почти нормальным по насыщенности.

Педро любил эти полчаса.

ГЛАВА 9: СИРИ И ОСЕННИЙ ЛЕС

В октябре деревья говорили особенно много.

Сири шла по лесу — не далеко от дома, знакомая тропинка — и слушала. Берёзы прощались с листьями философски: «Всё возвращается». Сосны держались, как обычно — стоически, без лишних слов. Молодая ель в стороне была взволнована первыми заморозками.

— Всё нормально, — сказала ей Сири вполголоса. — Ты переживёшь.

Ель не совсем успокоилась, но приняла к сведению.

По дороге Сири думала, что у неё, наверное, самая финская форма шизофрении из всех возможных. Разговаривать с лесом в Финляндии — это почти национальный спорт. Просто большинство людей не получают ответа.

Антти на последнем приёме спросил, не хотела бы она рассказать кому-нибудь — подруге, например.

— У меня одна подруга знает, — сказала Сири.

— И как она отреагировала?

— Спросила, что говорит старая сосна про её отношения.

— И?

— Сосна сказала, что надо подождать. Сосны всегда говорят подождать — они мыслят другими временными масштабами.

— Подруга расстроилась?

— Нет. Сказала, что это мудро.

— Ваша подруга хорошо реагирует.

— Она финка, — сказала Сири, как будто это объясняло всё. В каком-то смысле — объясняло.

ГЛАВА 10: ПРИЯ И ОНЛАЙН-ГРУППА

Онлайн-группа собиралась по воскресеньям в десять вечера по Мумбаи.

Это было удобно — воскресный вечер, мама думала, что она смотрит кино. Технически Прия и правда иногда смотрела кино в той же вкладке, когда разговор шёл медленно.

В группе было двенадцать человек из шести стран. Это создавало временные сложности — кто-то утром, кто-то вечером — и культурные смешанности.

— У нас в Нигерии сначала к пастору, — написала Амара однажды в чате.

— У нас в Индии к астрологу, — ответила Прия.

— У нас в Японии никуда. Тихо сидим, — написал Кэндзи.

— У нас в Финляндии сразу к специалисту, — написала Сири.

— А у нас в Бразилии — ко всем сразу и с музыкой, — добавил Педро.

Все засмеялись — текстовыми «ха-ха» и смайликами, что в онлайне означало настоящий смех.

Это был момент, который Прия потом вспоминала: пять стран, пять разных способов не справляться — и все вместе смеются об этом в воскресенье вечером.

Это было лучше любого гороскопа.

Меркурий в ретрограде мог подождать.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ВСТРЕЧИ

ГЛАВА 11: КЭНДЗИ И ПЕДРО

Они познакомились в онлайн-группе и потом переписывались отдельно.

Педро писал по-английски — единственном общем языке. Кэндзи отвечал аккуратно, иногда медленно, потому что английский был третьим языком.

«Ты пишешь песни про это?» — написал Кэндзи однажды.

«Да. Это помогает. А ты?»

«Я собираю детали. На заводе».

«Это похоже».

Кэндзи подумал. «Как похоже?»

«Берёшь что-то сломанное и делаешь рабочим. Я из симптомов делаю песни. Ты из дефектных деталей делаешь нормальные. Нет?»

Кэндзи долго смотрел на это сообщение.

«Я не думал так. Но да. Похоже».

«Мы оба чиним вещи», — написал Педро.

Первый-сан, который читал переписку вместе с Кэндзи — или так казалось — сказал: «Хороший человек».

— Да, — согласился Кэндзи.

ГЛАВА 12: АМАРА И СИРИ

Сири прислала Амаре фотографию — старая сосна зимой, в снегу.

«Это моя сосна», — написала она. «Она сегодня сказала, что всё будет хорошо».

Амара смотрела на фотографию. Большое дерево, спокойное, явно видевшее многое.

«Я верю», — написала она.

«Правда?»

«Правда. У нас говорят — мудрость приходит от того, что долго стоит. Твоя сосна долго стоит».

Сири прочитала это несколько раз.

«Я никогда не думала об этом так. Спасибо».

«У нас в Нигерии не говорят про деревья. Но говорят про предков. Может быть это похоже — то, что старше тебя и знает больше».

«Да», — написала Сири. «Это точно похоже».

Они помолчали в переписке — что в текстовом формате означает паузу между сообщениями, которая тоже что-то значит.

«Холодно у тебя?» — написала наконец Амара.

«Очень», — написала Сири.

«У нас тридцать два градуса».

«Я завидую».

«Я завидую снегу».

«Давай поменяемся на неделю».

Амара засмеялась одна в комнате. Это было хорошо.

ГЛАВА 13: ПРИЯ РАССКАЗЫВАЕТ

Это случилось не по плану.

Мама приехала в гости — неожиданно, с едой и с намерением «просто посмотреть как ты». Прия убрала коробку от витаминов подальше, поставила чай, приготовилась к стандартному разговору про Рахула из Пуне.

Но мама села, посмотрела на неё и сказала:

— Прия, что с тобой происходит? Уже давно.

Прия открыла рот, чтобы сказать «ничего, всё хорошо, как дела у тёти».

И не сказала.

Не знала почему. Просто — не сказала.

— Мама, — сказала она вместо этого. — Мне нужно тебе кое-что рассказать.

Мама замерла. Чай остывал.

Прия рассказала. Не всё сразу — порциями, осторожно, с объяснениями. Что это такое, как это работает, что таблетки помогают, что она нормально функционирует, работает, справляется.

Мама слушала. Долго молчала.

Потом сказала:

— Почему не сказала раньше?

— Боялась.

— Чего?

— Что расстроишься.

Мама посмотрела на неё с выражением, которое Прия потом долго пыталась описать. Не злость — что-то другое.

— Я твоя мама, — сказала мама. — Я расстраиваюсь, когда ты не рассказываешь. Это хуже.

Прия не ответила. Просто сидела.

Мама встала, подлила кипятка в чай. Потом сказала, не поворачиваясь:

— Этот Рахул из Пуне — можем забыть. Сейчас не об этом.

Прия почти засмеялась.

— Спасибо, мама.

— Не за что. — Пауза. — Таблетки помогают?

— Да.

— Хорошо. Значит, принимай.

Это был весь разговор. Короткий, неловкий, важный.

Прия потом написала в онлайн-группу: «Рассказала маме». Ответы пришли со всех сторон света — с разницей в часовых поясах, но почти одновременно. Педро написал «ура» по-португальски. Сири прислала сосну. Кэндзи написал «вы молодец» — в точности как Первый-сан сказал бы.

Амара написала: «Теперь легче?»

«Да», — написала Прия. «Немного легче».

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ: ПЯТНИЦА ВЕЗДЕ

ГЛАВА 14: ПЯТНИЦА В ПЯТИ ВРЕМЕННЫХ ПОЯСАХ

В Осаке была суббота — уже.

Кэндзи сидел дома, пил чай, смотрел в окно. Юко готовила на кухне — слышен был звук ножа о доску, ровный и успокаивающий. Первый-сан молчал. Второй-кун иногда замечал что-то про погоду.

Хороший вечер.

В Лагосе была пятница, поздний вечер.

Амара сидела на веранде — соседи шумели, где-то играла музыка, пах воздух после дождя. Голоса спорили о чём-то несущественном. Амара их не слушала — смотрела на небо.

Звёзды в Лагосе были другими, чем в Финляндии. Но это были те же звёзды.

В Сан-Паулу была пятница, восемь вечера.

Педро закончил смену в кофейне, шёл домой. В наушниках — своя же песня, та, что написал в пять утра. Слушал критически. Решил, что средний куплет надо переделать.

В голове уже был новый вариант.

В Хельсинки была пятница, три часа дня.

Сири шла к лесу — пятничный ритуал. Воздух был холодным, правильным. Старая сосна стояла как всегда.

— Привет, — сказала Сири.

Сосна ответила — медленно, как сосны отвечают. Что-то про то, что неделя прошла и это хорошо, и что торопиться некуда.

— Некуда, — согласилась Сири.

В Мумбаи была пятница, половина девятого вечера.

Прия сидела на кухне с мамой. Ели вместе — мама привезла дал, рис, что-то ещё. Разговаривали про работу, про двоюродную сестру, про совершенно не важные вещи.

Коробка от витаминов стояла в аптечке. Мама знала что в ней.

Это было новым. Хорошим новым.

Восемьдесят миллионов человек.

Пятница — у каждого в своё время.

Осака уже спала. Лагос смотрел на звёзды. Сан-Паулу шёл домой. Хельсинки разговаривал с сосной. Мумбаи ел дал с мамой.

Везде — по-разному. Везде — нормально.

ЭПИЛОГ: ОНЛАЙН-ГРУППА В ВОСКРЕСЕНЬЕ

Собрались все пятеро — редкость, обычно кто-то пропускает.

Марина Юрьевна не вела эту группу — она была в другом городе. Вёл волонтёр, бывший участник, Даниил. Но принцип был тот же: что хорошего за неделю.

Кэндзи написал: «Второй-кун помог найти дефект в партии. Хорошая работа».

Амара написала: «Чуква спросил про букву А. Буду думать об этом долго».

Педро написал: «Переписал средний куплет. Лучше стало».

Сири написала: «Сосна сказала, что зима будет нормальной. Верю».

Прия написала: «Мама знает. Уже неделю. Пока нормально».

Все прочитали. Все написали что-то в ответ. Разными словами, на одном языке — том самом, где не надо объяснять.

Потом кто-то написал: «Интересно, что мы все такие разные и одинаковые одновременно».

Никто не ответил сразу.

Потом Кэндзи написал — аккуратно, потому что английский третий язык: «Может это и есть нормально. Что разные и одинаковые».

Сири написала: «Сосна бы согласилась».

Педро написал: «Напишу об этом песню».

Амара написала: «Чуква бы спросил почему».

Прия написала: «А мама бы накормила всех далом».

Все засмеялись — через экраны, через часовые пояса, через всё.

Это была хорошая воскресная группа.

Осака, Лагос, Сан-Паулу, Хельсинки, Мумбаи.

Вежливые голоса, травник, слишком много цветов, говорящие сосны, коробка от витаминов.

Восемьдесят миллионов способов. Один мозг. Одна пятница.

Добро пожаловать.

Конец пятой книги

Послесловие

Если первые четыре книги жили в одном городе, эта — везде. Потому что «везде» — это правда. Шизофрения не выбирает страну, язык, культуру или часовой пояс. Она просто есть — и люди с ней живут. По-японски, по-нигерийски, по-бразильски, по-фински, по-индийски. По-своему.

Если вы узнали себя — или кого-то — добро пожаловать в большую и очень разную компанию.

И да — сосна права. Торопиться некуда.

Книга шестая

Острова. Четыре стороны света. Один вторник.

Художественные зарисовки с научными вставками

Мозг не спрашивает разрешения. Ни у кого.

О КНИГЕ

Пятая книга была про пятницу.

Эта — про вторник.

Потому что пятница — это итог. А вторник — это середина, когда ещё непонятно, куда всё идёт, но уже понятно, что идёт. Вторник — честный день.

Пятеро новых. Острова, горы, степи, побережья. Один живёт там, где почти нет людей. Другой — там, где людей слишком много. Между ними — всё остальное. Шизофрения между ними — одна и та же.

Как обычно: без жалости, без пафоса, с уважением и иногда с юмором — потому что иначе невозможно.

ГЕРОИ

Луиза, 46 лет. Аргентина, Буэнос-Айрес. Бывший архивист. Работала с документами двадцать лет — сортировала, каталогизировала, хранила. Потом документы начали отвечать. Не все — только старые, написанные от руки. Луиза считает это профессиональным риском. Её нынешний психиатр считает это симптомом. Обе правы.

Дункан, 39 лет. Шотландия, остров Льюис. Рыбак. На острове пятьсот человек, до материка — три часа паромом. Психиатра нет — ближайший в Стурновее, раз в две недели, если погода позволяет. Дункан ведёт дневник вместо этого. Дневник уже восьмой по счёту. Голосов у него нет — зато есть ощущение, что берег живой, и это сложнее объяснить, чем голоса.

Мика, 27 лет. Новая Зеландия, Окленд. Маори. Художница — татуировщик. Работает с традиционными узорами та моко. Когда рисует — узоры иногда говорят первыми. Не голосами — скорее знанием: вот сюда, вот так. Семья считает это даром предков. Психиатр говорит «возможно, и то, и другое». Мика согласна с обоими.

Рустам, 55 лет. Казахстан, Алматы. Преподаватель истории в университете. Двадцать лет читал лекции про Великий шёлковый путь. Потом начал слышать торговцев — не метафорически. Конкретных, с именами, с товарами, с маршрутами. Это мешало лекциям — и сильно обогащало их. Студенты считали его лучшим рассказчиком кафедры. Коллеги замечали, что он иногда замолкает в середине предложения и смотрит в сторону.

Тереза, 31 год. Португалия, Лиссабон. Медсестра в скорой помощи. Работает с острыми состояниями — и знает, что такое острое состояние, не только теоретически. Диагноз поставили два года назад, работу не бросила. Начальник знает. Двое коллег знают. Остальные видят медсестру, которая иногда слишком тихая, иногда слишком точная и никогда не паникует.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ПЯТЬ ОСТРОВОВ

ГЛАВА 1: ЛУИЗА И РУКОПИСИ

Первый документ ответил в сентябре.

Луиза разбирала поступление — семейный архив, конец девятнадцатого века, письма, счета, что-то нечитаемое. Работа обычная, никакой спешки. Она взяла одно письмо — пожелтевшее, с выцветшими чернилами — и вдруг услышала голос. Женский. Отчётливый.

— Это не для посторонних, — сказал голос.

Луиза опустила письмо.

— Прошу прощения, — сказала она.

Потом посидела минуту. Подняла снова. Голос молчал.

Она занесла письмо в каталог, убрала в папку, поставила на полку. Вечером дома думала, что, наверное, устала. Вторник был длинным.

Через неделю письмо снова заговорило.

Потом другое — не это, другое, из другого архива. Мужской голос, сердитый. Потом ещё одно. За три месяца Луиза насчитала семь говорящих документов из примерно четырёх тысяч. Она составила список.

К психиатру пошла в декабре — не потому что испугалась. Просто список вышел аккуратным и хотелось его с кем-то обсудить.

Психиатр Мартина слушала внимательно.

— Что они говорят? — спросила она.

— Разное, — сказала Луиза. — Одна — что письмо не для посторонних. Другой сердится, что его переложили. Третья — что она ждёт ответа.

— Кто ждёт ответа?

— Женщина из письма тысяча восемьсот семьдесят третьего года.

Пауза.

— Она долго ждёт, — добавила Луиза.

Мартина сделала запись в карточке. Спросила про сон, аппетит, работу. Луиза ответила — всё нормально, работа как работа, только несколько папок теперь обходит. Не из страха — просто так удобнее.

— Вы хотите продолжать работать в архиве? — спросила Мартина.

— Да, — сказала Луиза. — Это хорошая работа. Тихая.

— Пока тихая.

— Пока, — согласилась Луиза.

Научный отступ: про объекты и голоса.

Слуховые галлюцинации при шизофрении часто привязаны к контексту — к профессии, к среде, к тому, с чем человек проводит много времени. Врачи иногда слышат голоса пациентов. Музыканты — музыку. Учителя — детей.

Это не случайно: мозг использует знакомый материал для построения галлюцинаций, как ребёнок, который рисует то, что видит каждый день.

Луизины говорящие документы — это её мозг, работающий с тем, что он знает лучше всего.

Это не делает документы менее говорящими для неё.

Это просто объясняет механизм.

ГЛАВА 2: ДУНКАН И БЕРЕГ

На острове Льюис бывает такая погода, что материк исчезает.

Не фигурально — буквально: горизонт затягивает, видно только воду и небо, и ощущение такое, будто острова больше нет — есть только он один и это серое вокруг. Дункан к этому привык. Рыбак, двадцать лет на воде — привыкаешь.

Ощущение живого берега появилось четыре года назад.

Не то что берег разговаривал — скорее присутствовал. Как человек в комнате, которого не видишь, но знаешь, что он есть. Дункан выходил утром, смотрел на воду, и берег как будто смотрел в ответ.

Это было странно, но не страшно. На острове много чего странного. Зимой темнеет в три дня. Старики рассказывают истории, которые не очень вязались с рациональным взглядом на мир. Дункан был человеком практичным, но жил там, где практичность не всегда была главной добродетелью.

Потом добавилось другое: иногда он знал, где рыба. Не предчувствие — именно знал, как знают что-то конкретное. Шёл туда. Почти всегда не ошибался.

Другие рыбаки спрашивали.

— Чутьё, — говорил Дункан.

— Хорошее чутьё.

— Да.

В дневнике он писал иначе. Подробно, аккуратным почерком, с датами и погодой: что было, что почувствовал, совпало или нет. За четыре года — восемь тетрадей. Это была его методология. Никто не просил — сам придумал.

К психиатру он попал случайно — приехал в Стурновей по другому делу, оказался рядом с кабинетом, зашёл.

— У вас есть запись? — спросила регистратор.

— Нет.

— Тогда только через две недели.

— Хорошо, — сказал Дункан.

Через две недели погода была нормальная. Паром шёл. Он приехал.

Психиатр — немолодой, усталый, явно видевший всякое — спросил про симптомы. Дункан описал. Принёс тетрадь — одну, восьмую.

Врач листал её молча.

— Вы это сами придумали? — спросил он про дневник.

— Да. Чтобы понимать, что реально.

— Это, — сказал врач, — очень разумно.

— Спасибо, — сказал Дункан. — Рыбаки вообще практичные люди.

ГЛАВА 3: МИКА И УЗОРЫ

Та моко — это не просто татуировка.

Мика объясняла это всем клиентам с первой встречи: это карта происхождения, история рода, связь с предками. Каждый элемент что-то означает. Нельзя взять и нарисовать произвольно — надо понять, кто этот человек, откуда он, что несёт.

Поэтому первая встреча всегда была разговором, иногда длинным.

Голоса — или то, что она называла голосами — начались три года назад. Сначала Мика думала, что это просто интуиция. Потом поняла, что интуиция не говорит конкретных слов.

Они говорили во время работы. Иногда на маори — она понимала, но не всегда знала источник слов. Иногда просто — ощущение направления: вот здесь линия должна идти иначе. Вот здесь — стоп.

Один раз голос сказал «не этому человеку».

Мика остановилась. Посмотрела на клиента — молодой парень, улыбался, хотел та моко на предплечье. Обычный запрос.

Она попросила ещё один разговор. Долгий. Выяснилось, что парень почти ничего не знал о своём происхождении — хотел «просто узор». Мика мягко объяснила, что та моко — это не «просто узор», и предложила другое: помочь найти его историю сначала.

Парень согласился. Вернулся через полгода с документами, с историей семьи. Тогда Мика сделала ему та моко.

Голос не возражал.

Психиатру о голосах она рассказала только потому, что он спросил прямо — не как обычно, а именно: «есть ли что-то, что вы слышите или чувствуете, что другие не слышат и не чувствуют?»

— Есть, — сказала Мика.

И рассказала.

Психиатр — молодой, пакеха, явно не маори — слушал, не перебивал. Потом спросил:

— Они мешают?

— Нет. Иногда помогают.

— Когда они мешают — вы это чувствуете?

Мика подумала.

— Да. Это другое. Это когда громко и не про работу.

— Тогда звоните мне, когда громко и не про работу.

— Ладно, — сказала Мика.

Это была их договорённость. Простая, работающая.

Научный отступ: про культуру и интерпретацию.

В ряде культур опыт, который западная психиатрия классифицирует как галлюцинации, традиционно интерпретируется иначе — как связь с предками, как дар, как особая чувствительность.

Это создаёт сложную задачу для психиатрии: когда опыт вписан в культурный контекст и не мешает человеку жить, граница между «нормой» и «патологией» становится нечёткой.

Некоторые исследователи предлагают термин «культурно-обусловленные галлюцинации» — и отдельно оценивать не сам факт переживания, а то, мешает ли оно функционированию.

Психиатр Мики спросил именно об этом: мешает или нет.

Это правильный вопрос.

ГЛАВА 4: РУСТАМ И ТОРГОВЦЫ

Первый торговец появился на лекции о Самарканде.

Рустам рассказывал студентам про XV век, про шёлк, про специи, про то, как выглядел город в эпоху Тимуридов — и вдруг услышал, как кто-то торгуется. Прямо здесь, в аудитории. Голос мужской, уверенный, явно знающий цену товару.

Рустам остановился на полуслове.

Студенты смотрели.

— Прошу прощения, — сказал Рустам. — Минуту.

Он прислушался. Голос торговался с кем-то невидимым — о шёлке, о качестве, о том, что цена завышена на тридцать процентов минимум.

— Сейчас не время, — сказал Рустам тихо, не студентам.

Голос замолчал. Обиженно, как показалось Рустаму.

— Продолжим, — сказал он аудитории.

После этого торговцы появлялись регулярно. Их было несколько — разные голоса, разные эпохи, разные маршруты. Один специализировался на пряностях и был особенно шумным. Другой молчал, но присутствовал — как молчаливый компаньон рядом.

Студенты замечали, что на лекциях Рустам иногда делал паузы и смотрел куда-то в сторону. Но лекции были хорошими — очень живыми, очень конкретными. Как будто он сам видел то, о чём рассказывал.

«Он, наверное, был там в прошлой жизни», — говорили студенты.

Рустам об этом не слышал. Но если бы услышал — не исключил бы.

К психиатру его привела жена Гульнара. Не силой — просто сказала: «Рустам, это не совсем нормально», с такой интонацией, что Рустам согласился.

— Она права? — спросил психиатр.

— Она всегда права, — сказал Рустам. — Это её основная характеристика.

Психиатр засмеялся. Потом серьёзно: что именно происходит, когда происходит, как давно.

Рустам рассказал про торговцев. Подробно, с именами, которые он им придумал, с маршрутами, которые они описывали.

— Это профессиональный контент, — заметил психиатр.

— Я историк, — сказал Рустам. — Чем ещё они должны торговать.

ГЛАВА 5: ТЕРЕЗА И СКОРАЯ

Скорая — это особый мир.

Тереза работала в нём восемь лет, и за эти восемь лет успела понять: здесь всё быстро. Не просто быстро — предельно. Нет времени на «может быть» и «посмотрим». Есть решение или нет решения. Есть действие или нет действия.

Когда началась шизофрения — два с половиной года назад — она сначала думала, что это просто усталость. Потом что стресс. Потом однажды в машине, между вызовами, голос сказал что-то, чего не было в реальности, и она поняла: это не усталость.

Она позвонила врачу в тот же день.

— Вы позвонили сразу? — переспросила Инна Валерьевна — та самая — на первом приёме, когда Тереза приехала в Лиссабон к европейскому специалисту за вторым мнением.

— Я медсестра, — объяснила Тереза. — Я знаю, что с этим тянуть нельзя.

— Это редкость.

— Это профессиональная деформация, — сказала Тереза. — Только в хорошем смысле.

Её начальник — Жоау, крупный мужчина с огромными усами и привычкой говорить тихо в важных ситуациях — знал. Тереза рассказала сама, потому что он должен был знать: если вдруг что-то на вызове, он должен понимать.

— Ты можешь работать? — спросил Жоау тихо.

— Да. Таблетки работают хорошо. Я слежу.

— Если что — скажи.

— Скажу.

— Хорошо.

Это был весь разговор. Пять предложений. Жоау больше никогда к этому не возвращался — только смотрел иногда, как она выходит на вызов, с тем видом, когда человек оценивает и остаётся доволен.

Двое коллег знали — Ана и Тиагу. Они не задавали вопросов и не делали вид, что ничего нет. Просто иногда Ана приносила кофе без повода, а Тиагу брал на себя бумаги после тяжёлого дежурства.

Это называлось дружбой. Тереза ценила.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: БУДНИ

ГЛАВА 6: ЛУИЗА В АРХИВЕ — ВТОРНИК

Вторник был архивным днём.

Луиза пришла в девять, поставила чай, открыла каталог. Новое поступление — семейные бумаги из провинции, примерно три коробки, первая половина двадцатого века.

Она работала методично: открывала папку, просматривала содержимое, заносила в систему. Большинство документов молчали — это было нормально, говорили немногие.

На третьей коробке обнаружилась пачка писем, перевязанная верёвкой.

Луиза остановилась.

Эта пачка не говорила. Но от неё исходило что-то — не слова, не голос, скорее... настроение. Как комната, в которой давно никого не было.

Она аккуратно развязала верёвку. Письма были написаны одним почерком, адресованы одному человеку. Все — без ответа.

— Вы дождались, — сказала Луиза тихо, ни к кому конкретно.

Тишина.

Луиза занесла пачку в каталог под заголовком «Переписка неотвеченная» и поставила особую пометку: «требует отдельного изучения».

Это была профессиональная пометка, ничего личного.

Но она её поставила.

В конце дня написала в блокноте: «Говорящих документов теперь семь. Одна пачка пока молчит, но присутствует. Записать отдельно».

Мартина, которой она об этом рассказала в пятницу, спросила: «Присутствие — это новое?»

— Да, — сказала Луиза.

— Оно беспокоит?

— Нет. Грустит немного.

— Присутствие грустит или вы?

Луиза подумала.

— Не знаю, — сказала она честно. — Может, одновременно.

ГЛАВА 7: ДУНКАН — ЧЕТВЕРГ, ПОГОДА ПЛОХАЯ

Паром не шёл три дня.

Это бывало. Зимой особенно. Остров закрывался в себе, и жизнь шла, как шла — без материка, без доставок, без всего, что с материка приходило.

Дункан не паниковал. Запас таблеток был рассчитан на месяц вперёд — это было правило, выработанное с самого начала. Психиатр из Стурновея давно сказал: «На острове — всегда запас. Это не обсуждается». Дункан не обсуждал.

В непогоду он не выходил на воду. Сидел дома, читал, писал в дневник.

Сегодня в дневнике была запись: «Берег сегодня странный. Не враждебный — просто закрытый. Как человек, которому не хочется разговаривать. Уважаю. Сам так иногда».

Потом ещё: «Голос шумного торговца у Рустама — это, наверное, лучше, чем мой берег. По крайней мере, есть с кем поговорить. Берег не разговаривает, просто присутствует. Это хорошо и иногда одиноко одновременно».

(Дункан читал онлайн-группу. Не участвовал — только читал. Казахский историк с торговцами из XV века казался ему человеком, которого он понял бы.)

К вечеру погода начала стихать.

Берег немного открылся — Дункан это почувствовал, не выходя из дома.

Он записал: «17:40. Стихает. Берег лучше. Рыба, скорее всего, у северного мыса».

Завтра проверит.

ГЛАВА 8: МИКА ДЕЛАЕТ ЭСКИЗ

Новая клиентка — женщина лет сорока, пакеха, приехала из Веллингтона.

Первая встреча. Мика слушала: кто, откуда, что знает о себе. Женщина рассказывала подробно — она вообще была из тех людей, кто готовится.

Голоса молчали. Это был хороший знак — значит, ничто не против.

После разговора Мика взяла бумагу и начала набрасывать. Не финальный вариант — просто мысли. Линия туда, элемент сюда. Что-то из услышанного, что-то из того, что казалось правильным.

На середине эскиза голос сказал: «Подожди».

Мика остановилась. Посмотрела на набросок.

Что-то было не так — она пока не понимала что. Голос не объяснял.

Она отложила. Попила воды. Посмотрела в окно — Окленд, серый день, чайки над портом.

Потом вернулась к эскизу и увидела: один элемент был неточным. Не для этой женщины. Правильный сам по себе, но — не для неё.

Мика исправила. Голос не возражал.

Она записала в рабочий дневник — она вела его не для психиатра, просто для себя: «Пауза в середине эскиза. Оказалась нужной. Элемент не подходил. Исправила».

Потом добавила: «Иногда "подожди" — это лучший совет».

ГЛАВА 9: РУСТАМ ЧИТАЕТ ЛЕКЦИЮ

Тема сегодня — торговля специями, XIV век, Индийский океан.

Рустам шёл по аудитории с указкой, показывал на карте маршруты, называл порты. Студенты записывали — кто-то внимательно, кто-то с видом человека, который запишет, а потом разберётся. Стандартная аудитория.

Шумный торговец — Рустам давно назвал его про себя Махмуд — сегодня был активным. Комментировал каждый порт.

«Каликут — хорошее место, но тамошние купцы хитрые».

«В Ормузе надо торговаться дольше».

«Перец из этого рейса был на треть хуже заявленного».

Рустам слушал одним ухом и рассказывал другим. Это стало навыком за три года — держать два разговора одновременно.

— А в Каликуте, — сказал Рустам студентам, — местные купцы были известны сложными переговорами. Иностранные торговцы жаловались, что торговаться там надо особенно терпеливо — местные знали цену своего товара.

Студентка на первом ряду подняла руку:

— Откуда вы это берёте? В учебнике нет таких деталей.

— Источники, — сказал Рустам. — Первичные источники очень конкретны.

Это была правда. Просто источники были специфические.

Махмуд, по всей видимости, одобрил ответ — помолчал уважительно.

ГЛАВА 10: ТЕРЕЗА НА ВЫЗОВЕ

Вызов пришёл в два ночи.

Пожилой мужчина, плохо с сердцем. Адрес в старом Лиссабоне, узкие улочки, машина еле проходит. Тиагу за рулём, Тереза в салоне, всё стандартно.

Голос — её голос, который иногда возникал — сегодня молчал. Это было хорошо: на вызовах он всегда молчал, это было правило, хотя никто его не устанавливал. Мозг, видимо, знал приоритеты.

Дед оказался живым, напуганным, один. Сын был в другом городе. Соседи не отвечали.

Тереза работала — быстро, аккуратно, без лишних слов. Проверила, стабилизировала, поговорила — спокойно, потому что спокойствие передаётся.

— Вам лучше, — сказала она.

— Да, — сказал дед. — Вы хороший врач.

— Медсестра.

— Всё равно хороший.

В машине обратно Тиагу молчал. Потом сказал:

— Ты сегодня особенно спокойная была.

— Стараюсь, — сказала Тереза.

— Видно.

Это был хороший отзыв. Лучший, который она могла получить.

Научный отступ: про работу и шизофрению.

Распространённый миф: люди с шизофренией не могут работать. Статистика его опровергает: при правильном лечении и поддержке многие остаются в профессии — в том числе в сложных профессиях, требующих высокой концентрации.

Исследования показывают, что занятость сама по себе является защитным фактором: структура дня, социальные связи, ощущение смысла — всё это положительно влияет на течение болезни.

Тереза работает в скорой. Рустам читает лекции. Луиза разбирает архивы. Дункан выходит на рыбалку.

Это не вопреки болезни.

Это вместе с ней — на условиях, которые каждый выработал сам.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: СВЯЗИ

ГЛАВА 11: ЛУИЗА И МАРТИНА

Раз в две недели — пятница, шесть вечера.

Луиза приходила в кабинет к Мартине с блокнотом. Не потому что обязательно — просто так было удобно: всё записано, ничего не забудешь.

Мартина к блокноту привыкла.

— Что нового? — спрашивала она.

Луиза открывала нужную страницу:

— Говорящих документов стало восемь. Новый — не говорит, но присутствует. Добавила в отдельную категорию: «молчащие, но заметные».

— Это новая категория?

— Да. Явление есть, но голоса нет — показалось важным разделить.

Мартина записала.

— Как вы к этому относитесь?

— К молчащим? — Луиза подумала. — Спокойно. Они не беспокоят. Просто есть.

— Хорошо. — Пауза. — Луиза, вы замечали, что за полгода ваши описания стали точнее?

— Практика, — сказала Луиза. — Я архивист. Точность описания — это профессия.

Мартина улыбнулась.

— Это помогает.

— Я знаю, — сказала Луиза. — Поэтому и веду блокнот.

ГЛАВА 12: ДУНКАН ПИШЕТ В ГРУППУ

Он всё-таки написал.

Не длинно — он вообще не умел длинно в переписке. Просто: «Живу на острове, психиатр раз в две недели, остальное — дневник. Берег живой — не голос, просто присутствие. Восемь тетрадей. Рыба почти всегда там, где кажется».

Ответы пришли быстро.

Кэндзи написал: «Восемь тетрадей — это серьёзная работа».

Педро написал: «Рыба там, где кажется — это звучит как название песни».

Сири написала: «Берег живой — понимаю. У меня сосны».

Дункан прочитал это и подумал, что, наверное, финка поняла точнее всех. Сосны и берег — это похожее. Что-то большое, что присутствует.

Написал ей отдельно: «Ваши сосны разговаривают?»

Она ответила: «Да. Особенно старые».

«Берег не разговаривает. Просто знает, что я есть».

«Это тоже разговор», — написала Сири.

Дункан прочитал, закрыл телефон, открыл дневник. Написал: «Это тоже разговор. Сири, Финляндия».

Потом поставил дату и подчеркнул.

ГЛАВА 13: РУСТАМ И ГУЛЬНАРА

Гульнара готовила плов.

Это происходило по воскресеньям — не потому что воскресенье, просто так сложилось за тридцать лет: воскресенье, плов, разговор за едой. Самые важные разговоры они вели за пловом.

— Как Махмуд? — спросила Гульнара, не отворачиваясь от казана.

— Активный, — сказал Рустам. — На лекции сегодня комментировал весь Индийский океан.

— Полезно было?

— Студентка спросила, откуда я беру детали. Сослался на источники.

— Это и есть источники, — сказала Гульнара. — Просто нестандартные.

Рустам посмотрел на неё.

— Ты никогда не беспокоилась, что я пошёл к психиатру?

— Беспокоилась, — сказала она. — Что не пойдёшь вовремя.

— Ты меня отправила.

— Ты сам пошёл. Я только сказала, что это идея.

— Ты сказала «Рустам, это не совсем нормально».

— Это правда. — Гульнара помешала. — Это не совсем нормально. Но ты нормальный. Это разные вещи.

Рустам подумал, что она права. Она всегда права. Это её основная характеристика.

Махмуд, слышавший краем уха, одобрительно промолчал.

ГЛАВА 14: МИКА И ТЕРЕЗА В ОНЛАЙН-ГРУППЕ

Они познакомились в онлайн-группе и потом переписывались отдельно.

Разница во времени — двенадцать часов. Мика засыпала, когда Тереза просыпалась.

«Как у тебя там?» — писала Тереза утром.

«Вечер. Хороший. Сделала эскиз, голоса не мешали» — отвечала Мика, пока Тереза пила кофе.

«У меня был ночной вызов. Старик выжил».

«Хорошо».

«Да».

Они обе понимали, что «хорошо» и «да» — это много. Не нужно было объяснять.

Однажды Тереза написала: «Ты не боишься, что голоса скажут что-то не то прямо во время работы?»

Мика думала несколько минут.

«Боялась. Потом заметила: они не говорят ничего плохого, когда я работаю. Они вообще про работу говорят. Может, они тоже понимают, когда важно».

«У меня мой молчит на вызовах».

«Вот видишь».

«Вот видишь что?»

«Они знают. Наши — умные».

Тереза прочитала это и засмеялась — одна в кухне, ранним португальским утром.

Написала: «Я рада, что мы можем поговорить».

Мика ответила: «Взаимно».

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ: ВТОРНИК

ГЛАВА 15: ВТОРНИК В ПЯТИ МЕСТАХ

На острове Льюис был ранний вторник, ещё темно.

Дункан вышел на берег — погода наладилась, можно было выходить. Берег встретил как берег — присутствием, без слов. Дункан кивнул ему. Привычный ритуал.

Дневник за вчера был уже написан. Сегодняшний начнёт после рыбалки.

В Буэнос-Айресе был вторник, полдень.

Луиза сидела за столом с папками. Пачка молчащих писем стояла на полке — она специально поставила её на уровне глаз. Чтобы помнить про категорию «заметные».

Сегодня ни один документ не говорил. Это был тихий день. Луиза любила тихие дни — можно было просто работать.

В Окленде был вторник, поздний вечер.

Мика заканчивала финальный вариант та моко для женщины из Веллингтона. Узор был готов — правильный, проверенный, голосами одобренный.

Клиентка смотрела в зеркало долго, молча.

— Это правильно, — сказала она наконец.

— Да, — согласилась Мика.

В Алматы был вторник, вечер.

Рустам проверял контрольные работы. Махмуд молчал — он всегда молчал при бумажной работе, не его эпоха.

Гульнара принесла чай. Рустам взял, не отрываясь от страницы.

— Хороший студент? — спросила она.

— Путает Самарканд и Бухару.

— Ничего, исправится.

— Исправится, — согласился Рустам.

В Лиссабоне был вторник, ночь.

Тереза заканчивала дежурство. Тиагу сдавал смену. Ана оставила на столе печенье — просто так, без повода.

Тереза взяла одно. Съела стоя, глядя в окно.

Лиссабон ночью — жёлтый и тихий. Фонари, река вдали, кто-то идёт по мостовой.

Голос молчал. Это было хорошо.

ЭПИЛОГ: ВТОРНИК ВЕЗДЕ

В онлайн-группе в ту неделю кто-то написал вопрос: «Что для вас значит нормальный день?»

Ответы пришли в течение нескольких часов — из разных часовых поясов, с разницей в сутки.

Дункан написал: «Берег не закрытый. Рыба там, где кажется. Запись в дневник после».

Луиза написала: «Документы молчат или говорят понятное. Блокнот заполнен аккуратно».

Мика написала: «Голоса не против. Узор получается правильным».

Рустам написал: «Махмуд комментирует по делу. Студенты задают вопросы».

Тереза написала: «Вызов прошёл хорошо. Ана оставила печенье».

Все прочитали. Никто не написал «это странно» или «это не нормально». Написали «понятно» и «да» и «у меня похоже».

Потому что понятно.

Восемьдесят миллионов человек.

Острова, степи, горы, побережья.

Вторник, среда, пятница — в зависимости от того, где.

У каждого — своё обычное.

У всех — обычное.

Берег, который смотрит.

Документы, которые говорят.

Узоры, которые знают.

Торговцы из XV века.

Голос, который молчит на вызовах.

Это тоже реальность.

Просто — их.

Конец шестой книги

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Шесть книг — это много голосов. Много миров. Много людей, которые придумали свои способы жить с тем, что есть.

Дункан с восемью дневниками. Луиза с категорией «молчащие, но заметные». Рустам с Махмудом. Мика с узорами, которые знают. Тереза с голосом, который понимает приоритеты.

Все эти люди — вымышленные. Все истории — составленные из реального. Это важное различие и важное сходство.

Если вам нужна помощь — она есть. Если кому-то рядом нужна помощь — вы можете помочь её найти. Это небольшое действие, но оно важное.

И да — берег, который смотрит, это тоже разговор.

Книга седьмая

Среда. Пять человек. Один бесконечный чат.

Художественные зарисовки с научными вставками

Психика — не враг. Она просто не читала инструкцию по применению.

О КНИГЕ

Седьмая книга.

В предыдущих было много серьёзного. Оно никуда не делось — серьёзное остаётся, это честно. Но жизнь с шизофренией — это не только важные разговоры с психиатром и тихие пятницы у окна. Это ещё и то, как голос в голове комментирует очередь в банке. Как стараешься объяснить родственникам, что происходит, и они кивают с видом людей, которые всё поняли, хотя не поняли ничего. Как таблетки надо пить в восемь утра, а будильник выключается сам собой, потому что рука уже знает, где кнопка, хотя голова ещё спит.

Пятеро новых. У каждого — юмор как способ выжить, а не как способ притворяться, что всё хорошо.

Всё хорошо — это отдельный разговор. Сейчас — просто среда.

ГЕРОИ

Вера, 43 года. Москва. Бухгалтер. Голос у неё один, называет его Советник — потому что он всегда знает лучше. Советник — это что-то среднее между внутренним критиком, непрошеным жизненным коучем и тем дядей, который на каждом семейном ужине объясняет, как надо. Вера с ним спорит. Иногда проигрывает. Когда выигрывает — записывает.

Ёсеф, 36 лет. Израиль, Тель-Авив. Владелец маленького кафе. Когда плохо — запахи становятся слишком громкими. Не метафора: запах кофе в плохой день звучит как оркестр, причём фальшивящий. В хорошие дни тот же запах просто кофе, и это прекрасно. Психиатр называет это нарушением сенсорной интеграции. Ёсеф называет это «моя профессия выбрала меня с умыслом».

Нина, 29 лет. Беларусь, Минск. Дизайнер интерфейсов. Работает удалённо. Когда начинался эпизод, раньше всего страдал UX: она делала кнопки «назад» там, где должно быть «вперёд», и наоборот. Коллеги думали, что это баги. Нина научилась это замечать раньше коллег — как система раннего предупреждения встроенная прямо в профессию.

Джеймс, 61 год. США, Новый Орлеан. Джазовый музыкант. Играет на трубе тридцать пять лет. Голоса у него музыкальные — не слова, а темп, ритм, иногда мелодия, которой нет. В хорошие дни это источник. В плохие — джаз из головы не останавливается, и это утомительно, потому что темп они выбирают сами и не всегда удачно. Психиатр однажды спросил, можно ли услышать. Джеймс подумал и сыграл. Психиатр сказал: «Интересно». Джеймс сказал: «Это мягко сказано».

Ольга Ивановна, 68 лет. Санкт-Петербург. Бывший учитель литературы. На пенсии. Диагноз поставили в шестьдесят два. До этого все думали, что она просто «с характером». Голоса у неё литературные — говорят цитатами, иногда к месту, иногда нет. Однажды в самый неподходящий момент кто-то процитировал Достоевского. Ольга Ивановна велела ему помолчать. Голос процитировал Толстого. Это был долгий вечер.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ЗНАКОМСТВО

ГЛАВА 1: ВЕРА И СОВЕТНИК

Советник появился, когда Вере было тридцать восемь.

Сначала она думала, что это совесть. Потом, что это тревожность. Потом, что это интроект матери — она как раз читала популярную книжку по психологии. Потом прочитала другую книжку и решила, что это нарратив. Потом психиатр объяснил, что это галлюцинация.

— Галлюцинация? — переспросила Вера.

— Да.

— Моя мама была бы рада.

Психиатр остановился.

— Почему?

— Она всегда говорила, что у меня воображение слишком богатое.

Советник своё появление не комментировал. Он вообще не обсуждал собственную природу — считал это ниже своего достоинства. Зато имел взгляды на всё остальное.

— Ты опять не позавтракала, — говорил он утром.

— Некогда.

— Это не аргумент. Это оправдание.

— В чём разница?

— Аргумент объясняет. Оправдание защищает. Ты защищаешься от завтрака.

Вера смотрела на этот внутренний диалог с некоторым восхищением. Её голос был образованным. Где он набрался этой терминологии — загадка.

На работе Советник вёл себя прилично. Комментировал иногда — обычно что-то про коллег. «Этот сделает ошибку в квартальном отчёте». Вера проверяла — иногда правда делал.

— Откуда ты знаешь? — спрашивала она однажды.

— Он торопится. Это видно.

— Ты не можешь ничего видеть. Ты голос.

Пауза. Советник переваривал.

— Это технический вопрос, — сказал он наконец. — Мы не будем в него углубляться.

— Ладно, — согласилась Вера.

Технические вопросы они действительно не обсуждали. Было удобнее.

Научный отступ: про природу слуховых галлюцинаций.

Один из самых интересных вопросов в нейронауке: почему галлюцинации часто умнее, чем могло бы быть случайным шумом? Почему они знают имена, используют логику, спорят?

Ответ — в том, что галлюцинации производит сам мозг. Это не случайный сигнал. Это мозг, разговаривающий сам с собой через другой канал.

Фактически, Советник — это Вера. Часть Веры, которая читала про интроекты, тревожность и нарративы. Та же начитанность, тот же словарный запас, та же логика.

Это, разумеется, не делает его менее реальным в её восприятии.

Просто объясняет, почему он такой умный.

Он и есть она.

Частично.

ГЛАВА 2: ЁСЕФ И ЗАПАХИ

В плохой день запах ванили был невыносимым.

Не потому что плохой запах — хороший запах, Ёсеф любил ваниль. Просто в плохой день она звучала — именно звучала, физически, как высокая нота, которую кто-то тянет слишком долго. Если добавить к этому кофе, который гудел низким фоном, корицу, которая была где-то в районе скрипки, и чьи-то духи от посетительницы у входа, которые были, по всей видимости, целым оркестром, — то к полудню Ёсеф обычно выходил в подсобку подышать.

— Всё нормально? — спрашивала Далия, его администратор.

— Ваниль сегодня громкая, — отвечал Ёсеф.

Далия знала. За три года она выучила систему: громкая ваниль — плохой день, тихий кофе — хороший, если Ёсеф говорит «сегодня пахнет правильно» — всё отлично, можно браться за новые задачи.

— Кофе как? — спрашивала она теперь вместо «как дела».

— Нормально сегодня. Просто кофе.

— Отлично. Тогда я к поставщику.

Это была их система. Лаконичная, работающая.

Психиатр Дов — невысокий мужчина с привычкой говорить медленно — однажды спросил, не мешает ли это работе в кафе.

— Мешает, — сказал Ёсеф честно. — Иногда.

— Думали сменить профессию?

— Думал. — Пауза. — Но в плохой день в офисе было бы то же самое. Кофе из чужой кружки, чужие духи, принтер. По крайней мере здесь я сам выбираю запахи.

— Логично, — сказал Дов.

— Я владелец кафе. Логика — профессиональная черта.

Дов записал что-то. Ёсеф подозревал, что что-то хорошее.

ГЛАВА 3: НИНА И КНОПКИ

Первый раз она поняла, что происходит, когда сделала кнопку «отправить» там, где должна быть «отмена».

Это был не баг. Это было логично — в её голове в тот момент. Отправить — это конец, финал, точка. Отмена — это тоже конец, только другой. Они казались синонимами. Почему одна зелёная, а другая серая — непонятно.

Коллега Дима нашёл ошибку на ревью.

— Нина, ты тут перепутала действия.

— Вижу. Исправила.

— Как такое вышло?

— Задумалась, — сказала Нина.

Это была правда. Просто не вся правда.

Полная правда была такой: когда начинался эпизод, логика интерфейса менялась. Не потому что она не знала профессию — знала, хорошо знала. Просто внутренняя карта начинала расходиться с общепринятой. «Назад» становилось «вперёд» не случайно, а по какой-то другой логике, которую Нина понимала изнутри, но не могла объяснить снаружи.

Она завела документ — называлось «Контрольный список». Перед сдачей работы: проверить все кнопки, проверить все направления, проверить, что «сохранить» означает сохранить, а не что-то ещё.

Дима однажды увидел этот список через плечо.

— Ты всегда так делаешь?

— Да.

— Это хорошая практика, — сказал он. — Надо всем посоветовать.

— Посоветуй, — сказала Нина.

Дима посоветовал на командном созвоне. Теперь у всех был контрольный список перед сдачей. Нина была источником лучшей практики в команде. Никто не знал почему.

ГЛАВА 4: ДЖЕЙМС И ДЖАЗ В ГОЛОВЕ

Джазовый джаз из головы начался лет десять назад.

Джеймс поначалу решил, что это профессиональная болезнь — играешь тридцать лет, голова запоминает. Но потом джаз стал появляться в неправильных местах: в очереди в магазин, в разговоре с женой Карлой, в три часа ночи без всякого повода.

Причём это был хороший джаз.

Это было особенно обидно.

— Понимаешь, — объяснял он психиатру, — если бы это была плохая мелодия, я бы спокойно игнорировал. Но они играют хорошо. Иногда очень хорошо. И не останавливаться невозможно.

— Что вы делаете?

— Иду к инструменту. Играю вместе.

— И что происходит?

— Обычно они успокаиваются. Как будто им нужно было, чтобы я присоединился.

Психиатр смотрел на него.

— Вы играете вместе с галлюцинаторной музыкой?

— Это называется импровизация, — сказал Джеймс. — В джазе это норма.

Карла к этому давно привыкла. Просыпалась ночью, слышала трубу из гостиной, поворачивалась на другой бок.

— Опять? — спрашивала утром.

— Опять. Но хорошо получилось.

— Запишешь?

— Может.

Несколько таких ночных сессий стали основой для трёх его лучших композиций. Джеймс об этом говорил публично — не про диагноз, про источник. «Иногда музыка приходит сама», — говорил он в интервью. Журналисты кивали. Музыканты понимающе молчали.

Научный отступ: про музыкальные галлюцинации.

Музыкальные галлюцинации — отдельный феномен. Они встречаются как при шизофрении, так и при других состояниях (потеря слуха, эпилепсия, побочные эффекты некоторых препаратов).

При шизофрении они часто имеют форму законченных мелодий или музыкальных фраз. Мозг, как и в случае со слуховыми галлюцинациями, использует знакомый материал — поэтому у профессионального музыканта галлюцинаторная музыка будет качественной.

Это несправедливо, но последовательно.

Некоторые композиторы описывали похожий опыт — слышать музыку, которой ещё нет.

Разница в том, что они могли выбирать, когда слушать.

Джеймс — не всегда.

ГЛАВА 5: ОЛЬГА ИВАНОВНА И КЛАССИКИ

Цитаты начались неожиданно — как всегда.

Ольга Ивановна стояла в очереди в поликлинике и думала о своём, когда в голове кто-то произнёс: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».

— К чему это? — подумала она.

Голос не объяснил. Голос вообще был не из тех, кто объясняет. Он цитировал.

За следующие несколько месяцев она опознала как минимум четыре источника: Толстой, Достоевский, Чехов и что-то, что она сначала приняла за Тургенева, но потом засомневалась.

— Это Тургенев? — спрашивала она вслух, в пространство.

Молчание.

— Или Гончаров?

Голос цитировал что-то ещё, явно уходя от ответа.

— Это невежливо, — сказала Ольга Ивановна.

Психиатр — молодая женщина по имени Светлана — на первом приёме спросила про содержание голосов.

— Классическая литература, — сказала Ольга Ивановна.

— Простите?

— Голос цитирует классику. Толстого преимущественно. Иногда Достоевского. Один раз процитировал что-то, что я не смогла опознать, и это меня беспокоит больше, чем всё остальное.

Светлана смотрела на неё.

— Беспокоит, что вы не опознали цитату?

— Я тридцать семь лет преподавала литературу, — сказала Ольга Ивановна с достоинством. — Это профессиональная проблема.

Светлана записала. Потом спросила осторожно:

— А сами цитаты — они мешают?

— Иногда не вовремя. — Пауза. — В магазине прозвучало «Широк человек, я бы сузил». Представляете? Стою с корзиной, а внутри Достоевский.

— И что вы сделали?

— Согласилась, — сказала Ольга Ивановна. — Он прав. Слишком широк.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: СРЕДА

ГЛАВА 6: ВЕРА В НАЛОГОВОЙ

Налоговая — это особое место.

Вера знала это профессионально, как бухгалтер. Но Советник знал это концептуально — как явление.

— Здесь плохая аура, — сказал он, когда она вошла.

— Это не аура. Это государственное учреждение.

— Разница?

— Перестань.

Очередь была длинной. Вера взяла номер — семьдесят три, на табло — сорок восемь — и села.

— Это займёт полтора часа, — сообщил Советник.

— Знаю.

— Ты могла всё сдать онлайн.

— Это не сдать, это уточнить. Онлайн не уточняют.

— Можно позвонить.

— Советник.

— Да?

— Помолчи. Пожалуйста.

Пауза. Долгая. Рекордная.

— У женщины напротив неправильно заполнена форма, — не выдержал он через восемь минут. — Видишь? Вот тут.

Вера посмотрела. Видела. Но не её дело.

— Не моё дело.

— Ты могла бы помочь.

— Я здесь по своему делу.

— Два дела одновременно — это эффективность.

Вера не помогла женщине с формой. Но когда та растерянно оглянулась на табло, Вера сказала:

— Вам нужен другой бланк. Этот для юридических лиц.

Женщина поблагодарила. Взяла правильный бланк.

— Я тебе говорил, — сказал Советник.

— Замолчи, — сказала Вера, но без раздражения.

Табло переключилось на сорок девять.

ГЛАВА 7: ЁСЕФ — СРЕДА, ХОРОШИЙ ДЕНЬ

Среда была хорошей.

Ёсеф понял это ещё до открытия: кофе пах правильно, ваниль не звучала, за окном был обычный тель-авивский шум — громкий, но не слишком. Нормальный.

— Кофе? — спросила Далия, глядя на него.

— Просто кофе, — сказал Ёсеф.

— Отлично. Тогда поговорим про меню.

Они говорили про меню. Потом про поставщика. Потом пришли первые посетители, и начался день.

В хорошие дни Ёсеф любил работу. Не терпел — именно любил: стоять за стойкой, слышать, как кофемашина работает, смотреть, как люди входят с улицы немного суетливые и выходят чуть медленнее. Это было маленькое, понятное дело.

Около полудня зашёл регулярный посетитель — профессор из университета, всегда с книгой, всегда один, всегда двойной эспрессо.

— Хороший день? — спросил он, принимая чашку.

— Хороший, — сказал Ёсеф.

— Видно. У вас лицо другое в хорошие дни.

Ёсеф посмотрел на него.

— Вы замечаете?

— Я сюда хожу три года, — сказал профессор. — Конечно замечаю.

Он взял чашку и ушёл к своему столику.

Ёсеф подумал, что это было наблюдение человека, который ходит в одно место три года и смотрит. Без диагноза, без суждения. Просто — замечает.

Хороший профессор.

ГЛАВА 8: НИНА И СОЗВОН

Созвон был в десять.

Нина открыла камеру, проверила фон — чистая стена, хорошо. Надела наушники. Написала в блокноте: «Дата. Созвон. Кнопки в голове — проверить».

Это было её ритуалом перед рабочими встречами: убедиться, что сегодняшний внутренний интерфейс совпадает с общепринятым. Обычно совпадал. Если нет — она знала признаки и знала, что делать.

Сегодня всё было нормально.

Созвон шёл стандартно: задачи, дедлайны, кто что делает. Дима рассказывал про новую фичу. Коллега Света говорила, что надо добавить анимацию. Нина смотрела на макеты и думала, что анимация лишняя — перегрузит.

— Нина, что думаешь? — спросил тимлид.

— Анимация избыточна. Пользователь ждёт действия, не шоу. Лучше убрать и добавить чёткий фидбек состояния.

— Логично, — сказал тимлид.

— Но красиво же, — сказала Света.

— Красиво и понятно — разные задачи, — сказала Нина. — На этом экране задача понятность.

Решили убрать анимацию.

После созвона Нина сделала пометку в блокноте: «Созвон. Нормально. Кнопки ок. Анимацию убрали — правильно».

Этот блокнот был уже четвёртым за два года. Она их не выбрасывала — хранила. Иногда перечитывала: когда было плохо, когда было хорошо, когда было нормально. Это был её архив.

Луиза бы поняла.

ГЛАВА 9: ДЖЕЙМС — РЕПЕТИЦИЯ

Репетиция была в три.

Квартет — Джеймс на трубе, Роберт на контрабасе, Мишель на пианино, Тео на барабанах. Играли вместе пятнадцать лет. Знали друг друга достаточно хорошо, чтобы не объяснять многое.

Джазовый джаз из головы сегодня был тихий — два из десяти, фон. Это значило, что на репетиции будет хорошо.

Начали с разминки, потом перешли к новому материалу — Джеймс принёс набросок, который написал три ночи назад. Та самая сессия, с галлюцинаторной поддержкой.

— Откуда это? — спросил Роберт, пробегая по нотам.

— Пришло.

— Хорошо пришло.

— Бывает.

Они сыграли. Первый раз — чтобы почувствовать. Второй раз — чтобы поправить. Третий — уже почти как надо.

В голове тихий джаз заинтересовался — притих совсем, слушал.

Джеймс это заметил. Потом сказал Карле вечером:

— Они сегодня слушали.

— Кто?

— Мои ночные.

— Понравилось им?

— Молчали весь день потом.

— Хорошая критика, — сказала Карла.

— Самая честная, — согласился Джеймс.

ГЛАВА 10: ОЛЬГА ИВАНОВНА И ВНУК

Внук Петя приходил по воскресеньям.

Двенадцать лет, тощий, с мнением обо всём и полным отсутствием терпения к скуке. Ольга Ивановна его обожала — он напоминал ей лучших учеников, только без домашних заданий.

— Бабушка, ты опять разговариваешь сама с собой, — сказал Петя, заходя.

— Я разговариваю с литературой, — поправила Ольга Ивановна.

— Литература отвечает?

— Иногда. — Она налила чай. — Садись.

Петя сел. Взял печенье. Прожевал.

— А что она говорит?

— Сейчас молчит. Видимо, одобряет компанию.

Петя подумал над этим серьёзно.

— А она умная?

— Классика? Очень. Хотя Достоевский иногда некстати.

— А Пушкин?

— Пушкин пока не появлялся. — Ольга Ивановна задумалась. — Это, может быть, и к лучшему. Пушкин — это было бы слишком много.

Петя кивнул с видом человека, который принял информацию к сведению.

— Нам в школе задали «Капитанскую дочку», — сказал он.

— Хорошая вещь.

— Длинная.

— Это не недостаток.

— Спорно, — сказал Петя.

В голове что-то шевельнулось — голос начал было цитировать что-то из Пушкина, потом остановился. Как будто передумал.

Ольга Ивановна мысленно кивнула: правильное решение. Не время.

Научный отступ: про юмор и психическое здоровье.

Это звучит как парадокс, но исследования показывают: способность смеяться над своим состоянием — не отрицание, а ресурс.

Юмор как стратегия совладания («coping humor») снижает тревогу, улучшает отношения с окружающими и — что важно — помогает сохранять «дистанцию» от симптома: видеть его как что-то, с чем ты живёшь, а не как что-то, чем ты являешься.

Вера спорит с Советником. Ольга Ивановна ведёт переговоры с Достоевским. Джеймс импровизирует с галлюцинаторным джазом.

Это не легкомыслие.

Это очень точная работа.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ГРУППА

ГЛАВА 11: СРЕДА В ГРУППЕ — ТЕМА ДНЯ

Марина Юрьевна объявила тему:

— Что вас раздражает в вашем диагнозе?

Пауза.

Потом все заговорили почти одновременно.

— Советник некстати, — сказала Вера.

— Ваниль по вторникам, — сказал Ёсеф.

— Кнопки, — сказала Нина.

— Темп, — сказал Джеймс.

— Некстати, — сказала Ольга Ивановна.

Марина Юрьевна ждала.

— Можно поподробнее? — спросила она.

— Советник всегда знает лучше, — объяснила Вера. — Это хорошо, когда он прав. Это невыносимо, когда он прав.

— Почему невыносимо, когда прав?

— Потому что тогда получается, что надо было слушать. А я не хотела слушать. Это принципиальный вопрос.

— Принципиальный вопрос с кем?

— С собой. — Вера подумала. — С частью себя. Это неловко.

Джеймс кивнул — медленно, как кивают люди, которые понимают.

— Темп не спрашивает, — сказал он. — Просто начинается. Ты занят другим, а они уже играют.

— А вы пробовали сказать им подождать? — спросила Нина.

— Пробовал. — Пауза. — Джаз не ждёт.

Ёсеф сказал, что раздражение в его случае физическое.

— Это не метафора и не мысль. Это сенсорика. Ваниль громкая — я злюсь, что ваниль громкая. Это как злиться на погоду.

— Люди злятся на погоду, — сказала Нина.

— Знаю. Но это не делает погоду тише.

Ольга Ивановна сказала последней:

— Меня раздражает, что я до сих пор не опознала ту цитату. Три года. Кто это?

— Можете воспроизвести? — осторожно спросила Марина Юрьевна.

— «Трудно быть человеком, если тебя об этом не спрашивали».

Тишина.

— Это вообще чья-то цитата? — спросила Нина.

— Я думала, что да. Теперь не уверена.

— Может, это ваше, — сказал Джеймс.

Ольга Ивановна посмотрела на него.

— Ваше собственное, — добавил он. — Мои ночные тоже иногда играют то, что я ещё не написал.

Долгая пауза.

— Это... возможно, — сказала Ольга Ивановна. Осторожно, как говорят о том, что сильно задело.

Марина Юрьевна ничего не написала в этот момент. Просто сидела.

Иногда это правильнее.

ГЛАВА 12: ПОСЛЕ ГРУППЫ

Они вышли почти одновременно — Вера, Нина, Ёсеф чуть позже.

На улице Нина сказала:

— Слушайте, а это правда — про Ольгу Ивановну. Что цитата её собственная.

— Наверное, — сказала Вера.

— Советник так говорит?

— Советник говорит, что надо было купить зонт.

Они посмотрели на небо. Начинался дождь.

— Он прав? — спросила Нина.

— Почти всегда. Это его основная черта и мой основной источник раздражения.

Ёсеф открыл приложение заказа такси.

— Поедем?

— Мне в метро, — сказала Вера.

— Мне в ту сторону, — сказала Нина.

— Ладно. — Ёсеф убрал телефон. — Тогда стоим под навесом.

Они встали под навес. Дождь шёл недолго — минут пятнадцать.

За эти пятнадцать минут они обсудили: запахи в метро (Ёсеф уточнил систему — пересадки лучше, чем конечные), баги в интерфейсах (Нина сказала, что половина «багов» это просто разные внутренние карты), и то, что Советник всё-таки иногда полезен.

— Иногда, — подчеркнула Вера.

— Иногда, — согласился Ёсеф, который тоже имел своё мнение о полезных и бесполезных внутренних голосах.

Дождь кончился.

Они разошлись.

Это был обычный выход из группы. Хороший обычный выход.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ: СРЕДА ВЕЗДЕ

ГЛАВА 13: СРЕДА В КОНЦЕ ДНЯ

Вера пришла домой, поставила чайник.

— Ты не взяла зонт, — сказал Советник.

— Под навесом постояла.

— Это случайность.

— Это обстоятельства.

— Разница?

— Случайность — это повезло. Обстоятельства — это решение.

Советник помолчал. Длинно — значит, переваривал.

— Это справедливое разграничение, — сказал он наконец, с явным усилием.

— Спасибо.

— Не злорадствуй.

— И не собираюсь, — сказала Вера и налила чай.

Ёсеф закрыл кафе.

Всё убрал, выключил, поблагодарил Далию. Остался один на несколько минут — просто постоял.

Запах кофе был тихим. Правильным. Ваниль — ноль из десяти, не звучала вообще.

Хороший день.

Он записал в телефоне: «Среда. Кофе норма. Ваниль 0. Профессор сказал про лицо. Подумать».

Потом подумал немного.

Потом выключил свет и вышел.

Нина сохранила файл.

Проверила контрольный список: все кнопки на месте, все направления правильные. Поставила галочку.

Написала Диме: «Сдала. Проверь, пожалуйста».

Дима ответил через две минуты: «Всё ок. Чёткая работа».

Нина посмотрела на блокнот. Записала: «Сдала. Ок. Созвон — анимация убрана. Среда норм».

Закрыла ноутбук.

Джеймс играл вечером — небольшое место, человек пятьдесят.

Ночной джаз не появлялся — молчал. Уважал, видимо, живую публику.

Джеймс играл сам, без поддержки. Было хорошо.

В конце Карла, которая сидела у сцены, сказала: «Лучшая среда за месяц».

Джеймс поклонился — публике, и немного — тишине в голове.

Ольга Ивановна сидела с блокнотом.

Написала: «Трудно быть человеком, если тебя об этом не спрашивали».

Посмотрела.

Написала под ней: «Возможно, моё. Проверить».

Голос молчал — что, наверное, тоже было ответом.

Ольга Ивановна закрыла блокнот и пошла ставить чай.

Достоевский в голове что-то процитировал — она не расслышала, но интонация была одобрительная.

ЭПИЛОГ: СРЕДА

Вера, Ёсеф, Нина, Джеймс, Ольга Ивановна.

Москва, Тель-Авив, Минск, Новый Орлеан, Санкт-Петербург.

Среда.

У всех было что-то, что раздражает. И что-то, что помогает. И что-то, над чем можно смеяться — не потому что смешно, а потому что иначе сложнее.

Восемьдесят миллионов человек.

Среда — честный день.

Не итог и не начало. Просто середина.

Советник говорит, что надо взять зонт.

Ваниль иногда звучит.

Кнопки расставлены правильно — сегодня.

Ночной джаз слушает.

Достоевский одобряет.

Обычная среда.

У всех разная.

У всех — среда.

Конец седьмой книги

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Юмор — это не способ притворяться. Это способ смотреть на что-то трудное и не давать ему занять всё пространство.

Вера бы добавила, что Советник с этим согласен. Хотя и претендует на большее пространство, чем ему положено.

Если вам или кому-то рядом нужна помощь — она есть. Это не шутка. Это первое, что не смешно.

И всё-таки: широк человек. Иногда это хорошо.

Книга восьмая

Пятеро. Четверг. И то, что между людьми.

Художественные зарисовки с научными вставками

Любовь не спрашивает, удобно ли тебе сейчас. Она просто приходит — как голоса, как погода, как запах кофе в хороший день.

О КНИГЕ

Восьмая книга.

В предыдущих было много всего: голоса, запахи, архивы, джаз, кактусы, острова, берега. Была дружба — тихая, без объяснений, такая, когда человек просто приносит суп или оставляет печенье.

Любовь в этих книгах тоже была — но где-то сбоку, упомянутая вскользь: жена Карла, которая поворачивается на другой бок и не мешает; муж Вася, который поливает кактусы сорок минут и называет это медитацией.

В восьмой — любовь вышла на первый план.

Не красивая, не простая. Такая, которая существует между двумя людьми, когда один из них — или оба — живут с тем, что не всегда объяснишь. Которая иногда не знает, что сказать, но остаётся. Которая иногда знает ровно что сказать — и говорит.

Пятеро новых. Четверг. И то, что между людьми.

ГЕРОИ

Марго, 38 лет. Франция, Лион. Переводчик субтитров — работает дома, в тишине, с наушниками. Голоса у неё два, говорят по-французски с лёгким акцентом, который она не может идентифицировать. Три года назад познакомилась на группе поддержки с человеком по имени Анджей. Он поляк, живёт в Лионе, тоже с диагнозом. Они пьют кофе по четвергам. Это называется «просто кофе». Обе стороны знают, что не просто.

Анджей, 41 год. Польша → Лион. Столяр. Делает мебель — настоящую, из дерева, без ДСП. Когда плохо, руки помнят работу, даже когда голова не очень. Это важно: не всегда нужно думать, иногда достаточно рук. С Марго познакомился на группе поддержки. Первые два месяца думал, что они просто друзья. Потом понял, что нет. Ещё месяц не знал, что с этим делать. Потом позвонил.

Тайни, 44 года. Южная Африка, Кейптаун. Социальный работник. Помогает другим — профессионально, умело, с большим опытом. Себе помогает хуже, это профессиональная болезнь. Голосов нет — есть периоды полного отключения, когда мир становится как через стекло и ничего не ощущается: ни плохого, ни хорошего. В эти периоды рядом оказывается коллега Лукас. Не потому что обязан — просто оказывается.

Лукас, 39 лет. Кейптаун. Тоже социальный работник, коллега Тайни. Диагноза нет — у него нет. Есть человек, которого он любит, у которого диагноз есть. Лукас в этой книге потому, что любовь — это не только про тех, у кого шизофрения. Это про обоих.

Сон Ю, 33 года. Южная Корея, Сеул. Графический дизайнер. Живёт один. Диагноз — три года. Таблетки работают хорошо. Работа идёт. Всё по отдельности нормально, но по вечерам в четверг — особенно тихо, и эта тишина другого сорта, чем обычная тишина. Он не называет это одиночеством. Но пишет об этом в онлайн-группу.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: КАК ЭТО НАЧИНАЕТСЯ

ГЛАВА 1: МАРГО И АНДЖЕЙ — ЧЕТВЕРГ НОМЕР ОДИН

Первый четверг был случайным.

После группы все расходились — обычно быстро, у всех были дела. Марго задержалась, потому что забыла зонт. Анджей задержался, потому что шёл дождь и он не торопился.

Они оказались под одним козырьком.

— Долго идёт? — спросила Марго.

— Обычно минут пятнадцать, — сказал Анджей. — Я проверял.

— Вы следите за лионским дождём?

— Я здесь пять лет. Уже знаю.

Они помолчали. Дождь шёл.

— Вы столяр, да? — спросила Марго. — Вы говорили на группе.

— Да. А вы переводчик субтитров.

— Да.

— Это интересная работа.

— Иногда. — Марго посмотрела на дождь. — Иногда переводишь что-то важное, и оно остаётся с тобой дольше, чем надо.

Анджей подумал.

— У меня дерево, но тоже иногда. Делаешь стол, он готов, продан, а ты ещё несколько дней чувствуешь, что он где-то рядом.

Марго посмотрела на него.

Дождь кончился через двенадцать минут.

— Кофе? — спросил Анджей. — Тут рядом.

— Ладно, — сказала Марго.

Это был первый четверг.

Голоса в голове у Марго — вежливые, с акцентом — ничего не прокомментировали. Это было необычно. Они всегда что-то говорили.

Марго отметила это про себя. Потом решила не думать об этом сейчас.

ГЛАВА 2: ТАЙНИ И ЛУКАС — КАК ОН ОКАЗЫВАЕТСЯ РЯДОМ

Лукас не был романтиком.

Это важно сказать сразу, потому что то, что он делал, могло выглядеть романтично, но на самом деле было просто — он был внимательным человеком. Он замечал. Он реагировал. Это не обязательно романтика. Иногда это просто характер.

Тайни он заметил на третий месяц совместной работы.

Не потому что влюбился — это пришло позже. А потому что в пятницу она пришла на работу и была как будто слегка выключена. Не злая, не грустная — просто... приглушённая. Как телевизор, у которого убавили звук.

Лукас ничего не спросил. Принёс кофе.

— Я не просила, — сказала Тайни.

— Знаю.

Она взяла кофе.

В следующую пятницу — то же. Лукас принёс кофе. Тайни взяла.

Это продолжалось несколько месяцев — периоды «через стекло» приходили нерегулярно, без расписания. Лукас научился замечать. Не потому что изучал — просто смотрел.

Однажды Тайни спросила:

— Ты понимаешь, что происходит, когда я такая?

— Примерно.

— Я тебе не рассказывала.

— Нет.

— И ты не спрашиваешь.

— Нет, — сказал Лукас. — Если хочешь — расскажи. Если нет — не надо. Кофе в любом случае будет.

Тайни посмотрела на него долго.

Потом рассказала.

Научный отступ: про отношения и шизофрению.

Исследования показывают, что наличие близкого человека — партнёра, друга, кого-то, кто знает и остаётся — является одним из самых сильных защитных факторов при шизофрении.

Не потому что этот человек «лечит». Потому что его присутствие меняет химию стресса, снижает изоляцию, даёт точку опоры в дни, когда внутренняя точка опоры временно недоступна.

Кофе без просьбы — это не мелочь.

Это то самое.

ГЛАВА 3: СОН Ю — ЧЕТВЕРГ ВЕЧЕРОМ

В четверг вечером в Сеуле особенно тихо.

Сон Ю не понимал почему. Может, это не Сеул — Сеул никогда не бывает тихим. Может, это его квартира, его четверг, его особая тишина.

Он ел лапшу и смотрел в окно. Внизу шла жизнь: машины, люди, вывески. Всё обычное.

Таблетки выпил в восемь, как всегда. Работу сдал в шесть. Всё нормально.

Но в четверг вечером нормально не совсем совпадало с хорошо.

Он написал в онлайн-группу — не потому что плохо, просто чтобы что-то написать:

«Четверг. Лапша. Всё ок. Почему-то тихо».

Ответы пришли быстро — из разных часовых поясов, как обычно.

Педро написал: «У меня тоже иногда. Называю это "пустой четверг". Не плохой, просто пустой».

Сири написала: «Сосна говорит — пустое место тоже место. Его можно оставить».

Прия написала: «Мама прислала гороскоп. Меркурий что-то там. Прими за компанию».

Сон Ю засмеялся — один в тихой квартире. Написал: «Принял».

Потом написал кое-что ещё — не в группу, а в личку одному человеку.

Но это — чуть позже.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: КАК ЭТО УСТРОЕНО

ГЛАВА 4: МАРГО И АНДЖЕЙ — ЧЕТВЕРГ НОМЕР ВОСЕМЬ

К восьмому четвергу у них выработался ритуал.

Одно и то же кафе. Одно и то же время — полчетвёртого. Анджей всегда приходил чуть раньше и брал столик у окна. Марго приходила точно. Они оба замечали это, но не обсуждали.

Разговаривали обо всём. О работе — его стол для семьи из Гренобля, её сериал про врачей, сложный из-за медицинских терминов. О группе — кто пришёл, что обсуждали. О Лионе — он нравился обоим за то, что большой, но не слишком.

О диагнозах — тоже. Спокойно, как о чём-то, что есть и никуда не денется.

— Голоса сегодня как? — спрашивал Анджей.

— Молчат. Они часто молчат, когда я с тобой.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю, — честно говорила Марго. — Наверное, хорошо. Просто странно.

— У меня руки сегодня хорошо работали, — говорил Анджей. — Когда хорошо работают — значит, день нормальный.

— Значит, день нормальный.

— Да.

Они пили кофе. Смотрели в окно на лионскую улицу.

На восьмом четверге Анджей сказал:

— Марго.

— Да?

— Я хочу сказать кое-что.

Марго посмотрела на него. Голоса в голове — которые обычно молчали при нём — вдруг тихо сказали что-то. Она не расслышала что именно, но интонация была одобрительная.

— Говори, — сказала она.

— Эти четверги — для меня они важные. — Он смотрел на чашку. — Я просто хотел сказать.

Молчание. Не неловкое — такое, в котором что-то помещается.

— Для меня тоже, — сказала Марго.

Анджей поднял глаза. Немного улыбнулся.

— Хорошо, — сказал он.

— Хорошо, — согласилась Марго.

Они заказали ещё по чашке. Это был самый длинный четверг из восьми.

ГЛАВА 5: ТАЙНИ РАССКАЗЫВАЕТ

Рассказывала она долго.

Не потому что много слов — наоборот. Просто каждое слово приходилось выбирать. Не из страха — просто давно не говорила об этом вслух, и нужно было вспомнить, как.

Лукас слушал. Не перебивал. Один раз налил воды — поставил рядом, не предлагал.

Она рассказала про периоды «через стекло». Что они непредсказуемые. Что в эти периоды она функционирует — ходит на работу, разговаривает, делает всё что надо — но как будто немного снаружи себя. Что это не грусть и не депрессия, это другое. Что объяснить это сложно, потому что снаружи ничего не видно.

— Вот почему ты говоришь «всё нормально» и при этом выглядишь не нормально, — сказал Лукас.

— Да. Потому что нормально — это правда. Просто неполная.

— Понятно.

Тайни посмотрела на него.

— Тебя это не пугает?

— Нет, — сказал Лукас. — Меня пугало, когда я не понимал. Сейчас понимаю — уже лучше.

— Это... не то, что люди обычно говорят.

— А что обычно говорят?

Тайни подумала.

— «Ты такая сильная». Или «главное — позитивный настрой».

— Это, — сказал Лукас, — было бы бесполезно.

— Да.

— Я лучше принесу кофе.

— Ты всегда приносишь кофе.

— Это моя специализация.

Тайни засмеялась. Первый раз за этот разговор. Лукас это заметил и тоже улыбнулся — не потому что смешно, просто потому что она засмеялась.

ГЛАВА 6: СОН Ю ПИШЕТ В ЛИЧКУ

В онлайн-группе был человек по имени Хайру.

Нигериец, жил в Лагосе, иногда писал в группу — коротко, точно, с юмором. Однажды написал про то, как голос прокомментировал его выбор рубашки («не та, но не моё дело»), и Сон Ю смеялся один в квартире минуты три.

После этого написал ему: «Это лучшее, что я читал за неделю».

Хайру ответил: «Голос кстати извинился потом. Сказал, рубашка на самом деле ничего».

Они начали переписываться — не в группе, в личке. Сначала про голоса и диагнозы, потом про всё остальное: кино, еда, работа, город. Разница во времени — два часа, это удобно.

Сон Ю не называл это ничем. Просто переписывался с человеком, который смешно пишет и понимает без объяснений.

В четверг вечером он написал: «Пустой четверг. Лапша. Как ты?»

Хайру ответил через несколько минут: «Громкий четверг. Рынок под окном. Голос одобряет шум — говорит, живо. Я не согласен».

Сон Ю написал: «Хочу громкий. Надоел тихий».

«Поменяемся на неделю», — ответил Хайру.

Это была их шутка — они её уже несколько раз повторяли. Сон Ю не знал, шутка ли это до конца.

Написал: «Когда ты последний раз был не в Лагосе?»

«Два года назад. Аккра. Зачем спрашиваешь?»

Сон Ю смотрел на экран. Потом написал: «Просто интересно».

Это была неправда, и они оба это знали.

Но пока — пусть будет «просто интересно».

ГЛАВА 7: АНДЖЕЙ ДУМАЕТ

Анджей думал в мастерской.

Это было его место для думания: запах дерева, стружка под ногами, работа, которую можно делать, пока голова занята другим. Руки шли сами, голова думала о Марго.

Он понимал, что это серьёзно — не в смысле «серьёзные отношения», а в смысле что-то важное, что нельзя испортить небрежностью.

Марго жила с двумя голосами. Это была часть её жизни. Анджей сам жил со своим — у него была апатия в плохие периоды, тихая и тяжёлая, как мокрое дерево. Они оба знали, что такое «не очень», и ни один из них не притворялся, что не знает.

Это, как ни странно, было хорошей основой.

Он позвонил другу Марьяну — единственному человеку, которому он рассказывал про личное.

— Я познакомился с женщиной.

— Ну наконец, — сказал Марьян.

— Мы ходим на кофе по четвергам.

— Сколько четвергов?

— Восемь.

Пауза.

— Анджей.

— Что?

— Восемь четвергов — это не «познакомился». Это «встречаемся».

— Мы не называли это так.

— Это не меняет фактов.

Анджей подумал.

— Она с диагнозом, — сказал он. — Как я.

— И?

— Это не «и». Это важная информация.

— Анджей, — сказал Марьян терпеливо, — ты тоже с диагнозом. Ты не считаешь, что это делает тебя неподходящим для отношений?

— Нет, но...

— Вот именно.

Анджей некоторое время молчал.

— Ты позвонил мне за советом или за подтверждением? — спросил Марьян.

— За подтверждением, наверное.

— Подтверждаю. Позвони ей.

Анджей позвонил. В четверг, не дожидаясь следующего четверга.

Научный отступ: про отношения, в которых оба с диагнозом.

Люди с психическими расстройствами вступают в отношения, создают семьи, воспитывают детей — это статистический факт, который часто теряется за стереотипами.

Когда оба партнёра имеют опыт психического расстройства — это не удвоение сложности. Это часто — глубокое взаимопонимание без необходимости объяснять с нуля.

Они знают, что значит «не очень день». Знают, что иногда лучше молчать рядом, чем говорить. Знают разницу между «плохо» и «симптом».

Это не решает всех проблем.

Но это кое-что.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: КАК ЭТО ВЫГЛЯДИТ

ГЛАВА 8: ТАЙНИ И ЛУКАС — ПЕРВАЯ ССОРА

Они поссорились в среду.

Не громко. Не про что-то большое. Тайни была в периоде «через стекло» — пришла на работу приглушённая, делала что надо, ни с кем особо не говорила. Лукас принёс кофе. Тайни сказала:

— Не надо.

Лукас поставил кофе на стол.

— Я слышу.

— Тогда зачем?

— Потому что ты не пила с утра.

— Это моё дело.

— Да, — сказал Лукас.

— Тогда перестань.

— Что именно перестать?

— Следить.

Это слово было неточным, и они оба это знали. Лукас не следил. Но в периоде «через стекло» слова иногда получались не те, которые имелись в виду.

Лукас ничего не ответил. Ушёл на другой конец офиса.

В конце дня Тайни подошла.

— Я была неправа.

— Знаю.

— Ты мог бы и сказать это.

— Мог. Но ты и сама знала.

Тайни посмотрела на него.

— Это раздражает.

— Что именно?

— Когда ты прав и ещё и вежливо молчишь об этом.

Лукас почти засмеялся.

— Принять к сведению.

— Сегодня был плохой день, — сказала Тайни. — Это не оправдание. Просто контекст.

— Контекст принят.

Они вышли с работы вместе. Лукас не взял её за руку — не потому что не хотел, просто понял, что сегодня не надо. Иногда «рядом» лучше, чем «вместе».

Тайни это заметила. И оценила.

ГЛАВА 9: СОН Ю — ХАЙРУ ПИШЕТ ПЕРВЫМ

На следующей неделе Хайру написал первым.

Просто: «Как твой четверг?»

Сон Ю смотрел на экран. Было воскресенье, утро, хороший день — восемь из десяти.

Написал: «Четверг был нормальный. Сейчас воскресенье. Лучше».

«Что изменилось?»

«Ты написал».

Он отправил это раньше, чем успел подумать. Потом смотрел на экран несколько секунд.

Хайру не ответил сразу. Потом написал: «Я думал об этом».

«О чём именно?»

«О том, что ты в Сеуле, я в Лагосе, между нами очень много километров и всё равно — я знаю, как ты пишешь, когда тебе хорошо, и как когда нет. Это странно».

Сон Ю читал это несколько раз.

Написал: «Не странно. Это просто так получилось».

«Да», — ответил Хайру.

Потом: «Сон Ю».

«Что?»

«Я давно хотел спросить. Ты думал когда-нибудь приехать? Не ко мне — просто. В Африку. В Лагос».

Сон Ю смотрел на вопрос.

Написал: «Думал. О Лагосе специально — нет. О том, чтобы приехать — да».

Долгая пауза.

«Это был очень корейский способ сказать то, что ты только что сказал», — написал Хайру.

Сон Ю засмеялся. Написал: «Я знаю».

Хайру написал: «Я рад».

Сон Ю написал: «Я тоже».

За окном был хороший сеульский день.

ГЛАВА 10: МАРГО — ГОЛОСА ГОВОРЯТ

Голоса с акцентом заговорили в пятницу утром.

Марго как раз делала кофе — простой ритуал, привычный. Голоса иногда молчали подолгу, особенно в последние месяцы. Поэтому когда заговорили, она немного удивилась.

— Он звонил вчера, — сказал первый голос.

— Знаю, — сказала Марго. — Я была там.

— Ты сказала «надо подумать».

— Да.

— Зачем?

Марго налила кофе. Подумала.

— Потому что это серьёзно.

— И что? — сказал второй голос, более скептичный из двух. — Серьёзно — значит, надо тянуть?

— Я не тяну. Я думаю.

— Ты думала восемь четвергов.

— Это были четверги с кофе.

— Марго, — сказал первый голос, и это было редкостью — он обычно не называл её по имени, — ты боишься.

Она остановилась.

— Чего?

— Что он уйдёт, когда узнает что-то, чего ещё не знает.

— Он знает про голоса.

— Он знает немного. Не всё.

Марго пила кофе молча.

— Он тоже не всё о себе рассказал, — сказала она наконец.

— Вот именно, — сказал второй голос. — Это называется — есть время узнавать.

Это было неожиданно разумно для голосов в голове.

Марго позвонила Анджею в субботу.

— Я подумала, — сказала она.

— И?

— Давай встретимся не только по четвергам.

Пауза. Короткая.

— Хорошо, — сказал Анджей. — Когда?

— Сегодня, — сказала Марго.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ: ЧЕТВЕРГ

ГЛАВА 11: ЧЕТВЕРГ В НЕСКОЛЬКИХ МЕСТАХ

В Лионе был четверг, полчетвёртого.

Анджей сидел за столиком у окна. Пришёл чуть раньше, как всегда. Заказал два кофе — тоже как всегда, только теперь без вопроса: он знал, что Марго будет.

Марго вошла точно. Увидела два кофе. Улыбнулась.

— Ты уже знал.

— Девять четвергов, — сказал Анджей. — Я знаю.

Голоса у Марго молчали. Она не удивилась.

В Кейптауне был четверг, вечер.

Тайни и Лукас шли по набережной. Не за руку — рядом, это достаточно.

— Как сегодня? — спросил Лукас.

— Семь.

— Хороший семь.

— Хороший, — согласилась Тайни. — Почти восемь.

Лукас взял её за руку. Она не убрала.

— Это восемь? — спросил он.

— Это влияет на счёт, — сказала Тайни.

— В какую сторону?

— Вверх.

В Сеуле был четверг, поздний вечер.

Сон Ю смотрел на карту — открыл не потому что планировал, просто открыл. Сеул — Лагос. Одиннадцать часов лёта, две пересадки, это много.

Это не так много, как могло бы быть.

Он написал Хайру: «Смотрю цены на билеты. Ноябрь дешевле».

Хайру ответил мгновенно — как будто ждал: «Ноябрь у нас хороший. Не слишком жарко».

Сон Ю написал: «Я никогда не был в Африке».

«Я никогда не был в Корее», — ответил Хайру.

«Это можно исправить», — написал Сон Ю.

«Да», — ответил Хайру. И потом: «Начни с Лагоса».

Сон Ю закрыл карту. Открыл сайт авиакомпании.

Четверговая тишина была другой — не пустой, а такой, в которой что-то началось.

ГЛАВА 12: ГРУППА — ТЕМА ДНЯ: БЛИЗКИЕ

Марина Юрьевна объявила тему:

— Расскажите о человеке, который рядом. Не обязательно романтически — просто кто-то, кто есть.

На группе в тот день были разные люди. Не все из предыдущих книг — группа менялась. Но несколько лиц были знакомыми.

Антонина Степановна, которая приходила ещё с первой книги, сказала:

— Антон мой. Он не всегда понимает. Но старается. Это достаточно.

Виктор Семёнович сказал:

— Внучка Маша. Она спрашивает про методологию. Всерьёз.

— Ей восемь лет? — уточнила Марина Юрьевна.

— Уже девять. Умнеет.

Новая участница — Марго, которая пришла впервые за несколько месяцев — сказала тихо:

— Столяр из Польши. Он приходит раньше и берёт столик у окна.

— Это важно? — спросила Марина Юрьевна.

— Да. Потому что это каждый раз. Не один раз.

Все немного помолчали.

— «Каждый раз» — это хорошее определение, — сказала Марина Юрьевна.

— Мне так кажется, — сказала Марго.

Научный отступ: про постоянство.

Психологи говорят о «надёжной привязанности» — паттерне отношений, при котором человек знает: если что-то пойдёт не так, есть кто-то, кто будет.

Для людей с шизофренией надёжная привязанность особенно важна — она буквально меняет нейробиологию стресса, снижает частоту и тяжесть эпизодов.

Это не магия и не лечение.

Это столяр, который берёт столик у окна.

Каждый раз.

ЭПИЛОГ: ЧЕТВЕРГ ВЕЗДЕ

Анджей и Марго пили кофе.

Голоса молчали — как обычно, когда она была с ним. Она уже перестала удивляться и начала просто принимать.

— Они молчат? — спросил Анджей.

— Да. Как всегда с тобой.

— Не соскучились?

— Нет, — сказала Марго. — И я не соскучилась.

Тайни и Лукас шли по набережной.

Восемь из десяти.

Иногда девять.

Сон Ю купил билет. На ноябрь. Написал Хайру: «Всё. Купил».

Хайру ответил: «Я скажу голосу. Он одобрит. Рубашку выбери хорошую».

Сон Ю написал: «Голос разбирается в рубашках?»

«Он разбирается во всём. Это его главная черта и мой главный источник раздражения».

Сон Ю засмеялся — громко, один в квартире. Тишина в четверг была другой.

Восемьдесят миллионов человек.

У каждого — кто-то.

Или кто-то, кого ещё нет — но будет.

Или кто-то, кого уже нет — но был.

Столяр у окна.

Кофе без просьбы.

Билет на ноябрь.

Это не лекарство.

Это не терапия.

Это просто то, что между людьми.

И это очень много.

Конец восьмой книги

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Любовь в этой книге — не красивая и не простая. Это Анджей, который восемь четвергов приходил чуть раньше. Лукас, который молчит, когда надо молчать. Хайру, который знает, как Сон Ю пишет в хороший день и в плохой.

Всё это — настоящее.

Если вам сейчас одиноко — это не навсегда. Если рядом есть человек, который не понимает, но старается — скажите ему про кофе. Иногда этого достаточно, чтобы начать.

И да — голоса у Марго одобрили Анджея. Это, пожалуй, лучшая рекомендация.

Книга девятая

Суббота. Животные. Пятеро человек, которые справляются.

Художественные зарисовки с научными вставками

Собака не спрашивает, как дела. Она просто кладёт голову на колени. Кот не спрашивает ничего. Это его принципиальная позиция.

О КНИГЕ

Девятая книга.

В предыдущих было много людей. Людей вообще много — восемьдесят миллионов, это по-прежнему много. Но в этот раз рядом с людьми будут животные.

Не потому что животные лечат — это спорный тезис, хотя исследования кое-что говорят. А потому что животные просто есть. Живут рядом. Приходят, когда плохо, не потому что понимают диагноз — они вообще про диагноз не знают. Приходят, потому что так делают.

У одного героя — три собаки. У другого — кот с характером. У остальных — своё.

Суббота. Пятеро. Животные.

Поехали.

ГЕРОИ

Катаржина, 47 лет. Польша, Краков. Ветеринар. Это важная деталь: человек, который лечит животных, у которого самого — диагноз, и у которого три собаки. Зовут: Буза, Кофель и Рыжик. Буза — лабрадор, флегматик, ест всё. Кофель — спаниель, невротик, ест тоже всё, но сначала нюхает. Рыжик — беспородный, найден на трассе в восемнадцатом году, с тех пор считает, что ему все должны. Голосов у Катаржины нет — есть эпизоды, когда мир вдруг становится слишком громким и слишком близким одновременно. В эти моменты она ложится на пол. Собаки ложатся рядом. Это работает.

Феликс, 52 года. Германия, Дрезден. Бывший инженер-механик, сейчас на пенсии по здоровью. Живёт один. Есть кот — зовут Канцлер. Феликс назвал его так потому, что кот с первого дня вёл себя так, будто квартира его, а Феликс — нанятый персонал. Отношения ровные: Феликс кормит, Канцлер позволяет гладить в строго определённых обстоятельствах. Голоса у Феликса один — методичный, говорит с интонацией технической документации. Феликс называет его Инструкция.

Амару, 29 лет. Перу, Лима. Студент магистратуры, социология. Пишет диссертацию про городские сообщества. Когда пишет — хорошо. Когда не пишет — сложнее. Животных нет — живёт в общежитии, нельзя. Но во дворе есть рыжая кошка, которую никто не кормит регулярно, и Амару кормит её каждое утро. Кошка не даётся в руки. Это его устраивает: присутствие без обязательств — именно то, что он сейчас может предложить.

Эйлин, 36 лет. Ирландия, Голуэй. Библиотекарь. Читает много — профессионально и лично, это давно слилось. Голоса у неё литературные, как у Ольги Ивановны из седьмой книги, только Эйлин читает другое: Джойс, Беккет, немного Йейтс. Беккет в голове — это отдельный опыт. «Надо продолжать. Не могу продолжать. Продолжу» — в три ночи, без запроса. Собак нет, зато есть сосед Шон с собакой по имени Пудинг. Пудинг иногда приходит к Эйлин сам, без Шона. Это сложно объяснить с точки зрения топологии квартиры, но факт.

Нго Тхи Хыонг, 41 год. Вьетнам, Ханой. Повар. Работает в семейном ресторане — своём, с мужем и свекровью. Голосов нет, но есть периоды, когда она перестаёт спать больше трёх часов и видит связи везде — между блюдами, между людьми, между погодой и ингредиентами. В эти периоды она готовит лучше всего. Это ставит мужа Минь в сложное положение: он хочет, чтобы ей было хорошо, но её лучшие блюда появляются, когда ей не очень. Кот есть — зовут Фо, в честь супа. Фо старый, толстый, спит на кухне и не реагирует ни на что, кроме запаха говядины.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: УТРО

ГЛАВА 1: КАТАРЖИНА И ТРИ СОБАКИ — СУББОТА, СЕМЬ УТРА

В субботу будильник не нужен.

Буза будит в семь — не лаем, просто дышит в лицо. Тяжело, влажно, с запахом собаки. Катаржина открывает глаза. Буза смотрит с видом человека, который сделал всё правильно.

— Доброе утро, — говорит Катаржина.

Буза считает тему закрытой и идёт к двери.

Кофель уже у миски — он всегда у миски, это его стартовая позиция. Рыжик сидит на холодильнике и смотрит сверху с выражением, которое у людей называлось бы «я вас всех вижу».

— Слезай, — говорит Катаржина.

Рыжик смотрит.

— Ты не кот. Тебе нельзя на холодильник.

Рыжик остаётся на холодильнике. Он знает, что нельзя. Он считает это нерелевантной информацией.

Катаржина кормит всех троих — у каждого своя миска, своё место, свой порядок. Это важно: Кофель чужое не ест, Буза ест всё, Рыжик ест принципиально после всех, чтобы показать, что он не зависит от расписания.

Потом она варит кофе и садится на пол — не потому что плохо, просто привычка. Собаки приходят сами: Буза сразу, Кофель понюхав, Рыжик через четыре минуты, с видом человека, у которого были дела.

Это лучшее время дня.

Психиатр Малгожата однажды спросила: «Что вас заземляет?» — это такой терапевтический термин, означает «что возвращает вас в реальность, когда становится плохо».

Катаржина ответила: «Собаки».

— Конкретно?

— Буза дышит в лицо. Это очень конкретно.

Малгожата записала. Под «заземление» — «лабрадор».

Научный отступ: про животных и психическое здоровье.

Исследования в области зоотерапии показывают: регулярный контакт с животными снижает уровень кортизола (гормона стресса), повышает окситоцин и серотонин.

Это работает независимо от диагноза — при депрессии, тревожных расстройствах, посттравматическом стрессе.

При шизофрении данных меньше, но направление то же.

Механизм прост: животное не оценивает, не интерпретирует, не ждёт объяснений.

Оно просто рядом.

Буза дышит в лицо.

Это, если хотите, оксфордски чистый окситоцин.

ГЛАВА 2: ФЕЛИКС И КАНЦЛЕР

Канцлер появился семь лет назад.

Феликс нашёл его в подъезде — маленький, рыжий, с видом кота, который заблудился не географически, а концептуально. Феликс взял его. Покормил. Отвёз к ветеринару.

На следующий день кот занял лучшее кресло и больше не уходил.

— Ты мог бы хотя бы спросить, — сказал Феликс.

Канцлер посмотрел на него. Потом отвернулся.

Это установило характер их отношений на семь лет вперёд.

Феликс работал с Инструкцией — так он называл голос. Инструкция говорила методично, без эмоций, с точными указаниями. «Выпить таблетку. Таблетка в правом ящике. Запить водой, не кофе». Иногда это было полезно. Иногда раздражало — особенно когда Инструкция включалась в три ночи и объясняла, в какой последовательности надо делать вещи, которые Феликс делал тридцать лет и так.

— Я знаю, как чистить зубы, — говорил Феликс.

— Щётку держать под углом сорок пять градусов, — отвечала Инструкция.

— Я знаю.

— Движения круговые.

— Я. Знаю.

Канцлер в такие ночи приходил в ванную и садился на бортик раковины. Смотрел.

— Ты слушаешь? — спрашивал Феликс.

Канцлер, разумеется, не отвечал. Но присутствовал. Это было что-то.

Психиатр Бернд однажды спросил, как Феликс справляется в плохие ночи.

— Кот приходит, — сказал Феликс.

— Кот понимает?

— Кот не понимает ничего. — Пауза. — Но приходит. Это разные вещи.

— Разные, — согласился Бернд.

— Второе важнее первого.

Бернд с этим не спорил.

ГЛАВА 3: АМАРУ И РЫЖАЯ КОШКА БЕЗ ИМЕНИ

У кошки не было имени, потому что Амару не был уверен, что имеет право называть чужую кошку.

Она жила во дворе — или в дворе, или ещё где-то, это было непонятно. Приходила утром, ела и уходила. Не давалась в руки. На Амару смотрела с нейтральным интересом — как смотрят на человека, который полезен, но не более того.

Амару это устраивало.

Сам он был в периоде, который называл «после». После первого серьёзного эпизода, после больницы, после переезда из дома в Лиму — всё это было «после», и «после» требовало аккуратности. Не брать слишком много, не обещать слишком много, не привязываться слишком быстро.

Безымянная кошка идеально вписывалась в эту концепцию.

— Ты сегодня рано, — говорил он, ставя миску.

Кошка ела. Не отвечала.

— Я тоже рано. Не спал.

Кошка подняла голову. Посмотрела. Продолжила есть.

— Ладно, — сказал Амару. — Понятно.

Он садился на ступеньки и писал в блокнот — диссертация продвигалась маленькими шагами, это нормально, так и должно быть. Кошка заканчивала еду, сидела рядом минут пять, потом уходила.

Ровно столько, сколько надо.

Психолог Луис спросил однажды: «Вам легче с людьми или без?»

Амару подумал.

— С кошкой, — сказал он.

— Это не был вариант ответа.

— Я знаю.

Луис записал. Это тоже было что-то.

ГЛАВА 4: ЭЙЛИН И ПУДИНГ

Пудинг был золотистым ретривером весом тридцать два килограмма.

Принадлежал соседу Шону — сорокалетнему тихому человеку, который работал в порту и дома почти не бывал. Пудинг оставался один. Скучал.

Эйлин сначала слышала его через стену — не лай, просто тихое присутствие, иногда вздохи. Потом Шон попросил выгулять один раз, когда задерживался. Потом ещё раз. Потом это стало системой.

— Ты не против? — спрашивал Шон каждый раз.

— Не против, — говорила Эйлин каждый раз.

Это была правда. Пудинг был терапевтически ценным существом — шёл рядом, не тянул поводок, по команде останавливался. Когда Эйлин останавливалась сама — он тоже останавливался и ждал. Без вопросов.

Беккет в голове говорил: «Надо продолжать. Не могу продолжать. Продолжу».

Пудинг смотрел снизу вверх. Тридцать два килограмма ожидания.

— Хорошо, — говорила Эйлин. — Идём.

И они шли.

Однажды она спросила Шона:

— Он всегда такой терпеливый?

— Всегда, — сказал Шон. — Это его основная черта. И иногда раздражает.

— Почему раздражает?

— Потому что он всегда готов ждать дольше, чем я готов заставлять его ждать. Это давление.

Эйлин засмеялась.

— Моральное давление от ретривера.

— Тридцать два килограмма морального давления, — уточнил Шон.

Пудинг сидел рядом и выглядел невинно. Он умел это.

Научный отступ: про собак и тревогу.

Собаки чувствуют изменения в биохимии человека — запах кортизола, изменение сердечного ритма, напряжение мышц.

Они реагируют раньше, чем человек успевает осознать, что тревога началась.

Это не магия — это обоняние и сорок тысяч лет совместной эволюции.

Пудинг останавливается, когда останавливается Эйлин.

Он не знает про Беккета.

Он знает про Эйлин.

Этого достаточно.

ГЛАВА 5: ХЫОНГ И ФО

Фо спал.

Это было его основное занятие. Вторичное — есть. Третичное — смотреть на людей с выражением существа, которое давно всё поняло про этот мир и решило не участвовать.

Хыонг работала на кухне — суббота, утро, первая смена. Ресторан открывался в одиннадцать, сейчас восемь, у неё было три часа.

Период был хорошим — она спала нормально, связи между вещами были обычные, не избыточные. Это было спокойное утро.

Фо открыл один глаз.

— Говядина, — сказала Хыонг, не оборачиваясь.

Фо открыл второй глаз. Встал. Подошёл.

— Не сейчас.

Фо сел рядом и стал ждать. Он умел ждать с таким видом, что это выглядело как комментарий.

— Ладно, — сказала Хыонг. — Немного.

Фо получил кусочек говядины. Съел медленно, с достоинством. Вернулся на своё место у плиты.

Минь зашёл в восемь тридцать — муж, партнёр, человек, который всё про неё знал и иногда не знал, что с этим знанием делать.

— Как ты? — спросил он.

— Хорошо. Нормально.

— Нормально-хорошо или хорошо-нормально?

Это была их система: «нормально-хорошо» означало, что в целом ничего, но есть нюансы. «Хорошо-нормально» означало, что хорошо, но не надо делать из этого события.

— Хорошо-нормально, — сказала Хыонг.

Минь кивнул. Налил чай. Поставил рядом с ней. Не сказал ничего лишнего.

Фо посмотрел на него с одобрением.

Фо ценил людей, которые не говорят лишнего.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ДЕНЬ

ГЛАВА 6: КАТАРЖИНА НА ПРИЁМЕ

В субботу приём до часа.

Катаржина работала — кот с отитом, собака после операции на проверку, черепаха с панцирем, хозяйка которой была убеждена, что черепаха «грустит». (Черепаха не грустила. Черепахи вообще не грустят в привычном смысле. Но Катаржина это объяснила мягко, потому что хозяйка грустила, и это было важнее.)

Последним пришёл мужчина с дворняжкой.

— Она не ест, — сказал мужчина.

Катаржина осмотрела собаку — молодая, здоровая, никаких признаков болезни. Спросила про питание, про режим, про изменения в доме.

— Я переехал недавно, — сказал мужчина.

— Она с вами переехала?

— Да.

— Она переживает переезд, — сказала Катаржина. — Это нормально. Дайте ей время. Не меняйте миску и поводок — пусть будут старые, с запахом. Через неделю-две наладится.

Мужчина смотрел на собаку.

— Она скучает по старому месту?

— Она привыкает к новому, — сказала Катаржина. — Это не одно и то же.

Мужчина кивнул. Потом, уже в дверях, сказал:

— Я тоже не очень ем на новом месте.

— Дайте себе время, — сказала Катаржина. — И не меняйте привычную кружку.

Мужчина засмеялся.

— Это ветеринарный совет?

— Универсальный.

ГЛАВА 7: ФЕЛИКС ИДЁТ В МАГАЗИН

Суббота — день закупок.

Феликс составлял список методично: это тоже было от Инструкции, или, может, это была его собственная черта — сложно сказать, за семь лет они немного слились.

Канцлер наблюдал за сборами с кресла.

— Корм, — сказал Феликс, вписывая в список.

Канцлер пошевелил ухом.

— Тот же, что всегда.

Второе ухо.

— Я не буду менять корм ради разнообразия. Ты ел этот семь лет.

Канцлер отвернулся. Разговор был закончен с его стороны.

В магазине Инструкция работала в фоновом режиме — напоминала, что брать, в каком порядке проходить отделы, где касса быстрее. Феликс к этому привык. Это было как навигатор: иногда предлагает маршрут, который ты и сам знаешь, но слушать не мешает.

На кассе женщина впереди долго искала карточку.

— Она в левом кармане, — сказал Феликс.

Женщина посмотрела. Карточка была в левом кармане.

— Откуда вы знаете?

— Я... предположил, — сказал Феликс.

Инструкция не прокомментировала. Иногда она молчала с довольным видом — если бы у голосов были виды.

Дома Канцлер встретил его у двери — что было необычно. Обычно встречал у холодильника.

— Соскучился? — спросил Феликс.

Канцлер потёрся о ногу. Один раз. Потом пошёл в кресло.

Феликс стоял секунду.

— Ладно, — сказал он. — Я тоже.

ГЛАВА 8: АМАРУ ПИШЕТ ГЛАВУ

Глава не шла.

Это бывало. Амару сидел с ноутбуком, смотрел на текст, текст смотрел обратно. Ни один из них не уступал.

Он вышел во двор.

Рыжая кошка была на своём месте — под лавкой, в тени. Амару сел рядом. Кошка посмотрела. Не ушла.

— Глава не идёт, — сказал Амару.

Кошка закрыла глаза.

— Я пишу про городские сообщества. Про то, как люди объединяются в пространстве. Это важно.

Кошка приоткрыла один глаз.

— Ты, например, городское сообщество. Ты и я и ещё несколько людей во дворе, которые тебя кормят. Это неформальная сеть заботы.

Кошка закрыла глаз снова.

— Это могло бы войти в диссертацию, — сказал Амару задумчиво.

Пауза.

— Наверное, не стоит.

Он достал блокнот. Написал кое-что — не для диссертации, просто так: про двор, про кошку, про то, что неформальные сети заботы существуют независимо от того, называешь ты их так или нет.

Потом вернулся к ноутбуку.

Глава пошла.

Он не был уверен, что кошка тут при чём. Но и исключать не стал.

ГЛАВА 9: ЭЙЛИН, ШОН И ПУДИНГ — СУББОТА В ГОЛУЭЕ

Шон пришёл за Пудингом в четыре.

Они с Эйлин стояли у подъезда — Пудинг сидел между ними и смотрел то на одного, то на другого, как смотрят на хорошее кино.

— Спасибо, — сказал Шон.

— Не за что. Мы хорошо прошлись.

— Он не тянул?

— Ни разу.

Шон посмотрел на Пудинга с лёгким подозрением.

— Со мной тянет.

— Может, с вами интереснее тянуть.

Шон засмеялся. Пудинг завилял хвостом — он любил, когда люди смеялись рядом.

— Как вы вообще? — спросил Шон. Не светски — он не умел светски. Просто спросил.

— Нормально, — сказала Эйлин. — Беккет сегодня помолчал большую часть дня.

— Беккет?

— Голос. Я его так называю.

Шон кивнул. Он знал про голоса — Эйлин рассказала однажды, без деталей, просто чтобы знал.

— И как — лучше, когда молчит?

— Зависит, — сказала Эйлин. — Иногда лучше. Иногда он говорит что-то, что я бы не додумалась сама.

— Беккет в голове — это, наверное, не скучно.

— Никогда, — согласилась Эйлин.

Пудинг положил голову на ногу Эйлин — не Шона, Эйлин — и посмотрел снизу вверх.

— Он вас выбрал, — сказал Шон.

— Это хорошо или плохо?

— Хорошо. У него хороший вкус.

Пудинг завилял хвостом. Он знал, когда про него говорят хорошее.

ГЛАВА 10: ХЫОНГ ГОТОВИТ

В субботу приходили семьи.

Хыонг это любила: большие столы, дети, которые сначала капризничают, потом едят всё подряд, бабушки, которые комментируют вкус с авторитетом людей, проживших кухню дольше всех за столом.

Фо спал в углу кухни на своём коврике. Просыпался только когда кто-то ронял что-то съедобное — реакция мгновенная, как рефлекс, выработанный годами.

— Фо, — говорила Хыонг.

Фо смотрел.

— Это не твоё.

Фо смотрел.

— Ладно. — Она давала кусочек. — Но это последний.

Фо уходил на коврик. До следующего раза.

В хороший день она готовила точно — знала, сколько чего, когда добавить, когда убрать с огня. В плохой — когда связи были слишком яркими — готовила иначе: интуитивно, с избытком, с вещами, которые не должны были сочетаться и иногда сочетались.

Сегодня был средний день.

Хороший фо с говядиной. Правильный, классический.

Кот Фо поднял голову — унюхал. Подошёл.

— Ты уже ел, — сказала Хыонг.

Фо сел рядом с видом голодного кота.

— Нет.

Фо (кот) сел рядом с Фо (суп) и выглядел как существо, у которого нет никакого интереса. Кроме очевидного.

— Вы оба невозможны, — сказала Хыонг — коту и супу одновременно.

Кот не возражал.

Суп тоже.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ВЕЧЕР

ГЛАВА 11: КАТАРЖИНА — ЭПИЗОД

Эпизод начался в шесть.

Не громко — они редко начинались громко. Просто мир вдруг стал ближе: звуки резче, свет ярче, края вещей чёткими до неприятного. Катаржина знала этот сигнал.

Она легла на пол. Это звучит странно, но работало: пол — твёрдый, холодный, настоящий. Мир может быть слишком близко, но пол всегда там, где он есть.

Буза пришла первой. Легла рядом — большая, тёплая, дышащая.

Кофель пришёл вторым. Понюхал Катаржину, понюхал Бузу, лёг с другой стороны.

Рыжик пришёл через три минуты. Он никогда не торопился — это было против его принципов. Но пришёл. Лёг сверху, на ноги.

Тридцать пять килограммов собак.

Мир по-прежнему был близко. Но — обрамлён. Буза, Кофель, Рыжик. Пол. Потолок. Лампа на потолке, она всегда там.

— Хорошо, — сказала Катаржина тихо. — Хорошо.

Буза вздохнула.

Через двадцать минут острота ушла.

Катаржина лежала ещё немного — просто так. Рыжик ушёл первым: убедился, что всё нормально, и счёл свою миссию выполненной. Кофель ушёл за ним. Буза осталась.

— Спасибо, — сказала Катаржина.

Буза дышала в лицо.

— Это я тебе говорю «спасибо», а не жалуюсь на дыхание.

Буза считала тему закрытой.

Научный отступ: про телесные якоря.

При обострении симптомов — особенно при диссоциации или сенсорной перегрузке — телесные ощущения помогают «вернуться».

Пол, холод, тяжесть — это работает потому, что задействует проприоцепцию: ощущение собственного тела в пространстве.

Тридцать пять килограммов собак — это очень хорошая проприоцепция.

Клинически это называется «заземляющие техники».

В жизни это называется Буза, Кофель и Рыжик.

ГЛАВА 12: ФЕЛИКС И КАНЦЛЕР — ВЕЧЕР

В субботу вечером Феликс читал.

Канцлер лежал рядом — не на коленях (это было бы слишком), а рядом, на диване, в своём углу. Иногда прижимался теплее. Феликс делал вид, что не замечает. Канцлер делал вид, что так и было запланировано.

Инструкция была тихой. В хорошие вечера она замолкала — или говорила что-то незначительное, по-домашнему. «Закладку поставь. Потеряешь место».

— Я помню, где читал.

— Страница сто сорок семь.

— Я знаю.

— Просто говорю.

— Ладно.

Канцлер перевернулся. Занял немного больше дивана. Феликс подвинулся.

Семь лет. Кот занимал диван, Феликс подвигался. Это был их договор, нигде не записанный.

— Ты хорошо устроился, — сказал Феликс.

Канцлер закрыл глаза.

— Это не комплимент.

Канцлер спал — или делал вид. С котами это сложно проверить.

Феликс читал до одиннадцати. Потом закрыл книгу — страница сто сорок семь, закладка поставлена, Инструкция промолчала с видом победителя.

Лёг спать.

Канцлер пришёл в полночь, лёг в ноги.

Феликс не двигался. Канцлер тоже.

Это был хороший вечер.

ГЛАВА 13: АМАРУ, ЭЙЛИН, СОН Ю — ОНЛАЙН-ГРУППА, СУББОТА

В субботу вечером группа собралась онлайн.

Это была не основная группа — просто несколько человек из разных книг и часовых поясов, которые начали писать друг другу и в какой-то момент решили, что удобнее созвониться.

Амару был из Лимы. Эйлин — из Голуэя. Сон Ю — из Сеула. Разница во времени делала субботний вечер единственным пересечением.

— У тебя кошка за спиной, — сказал Сон Ю Амару.

— Она не моя. Она дворовая.

— Она сидит у тебя за спиной.

— Она зашла. Я не приглашал.

— Это называется «твоя кошка», — сказала Эйлин.

— Она не даётся в руки.

— Это называется «твоя кошка с характером».

Амару обернулся. Кошка сидела на подоконнике за его спиной и смотрела в экран с выражением существа, которое зашло посмотреть, что здесь происходит.

— Как она вообще зашла? — спросил Сон Ю.

— Окно.

— Оно было открыто?

— Видимо.

— Она пришла на созвон, — сказала Эйлин.

Кошка зевнула. Широко, с зубами.

— Ей не нравится, что мы о ней говорим, — сказал Амару.

— Ей нравится, что мы о ней говорим, — возразила Эйлин. — Просто она это скрывает.

— Как Канцлер, — сказал Сон Ю.

— Ты его знаешь?

— Феликс рассказывал. Он тоже скрывает.

— Это их природа, — сказала Эйлин.

Они помолчали.

— Как Хайру? — спросила Эйлин.

— Хорошо, — сказал Сон Ю. — Я купил билет.

— Я знаю. Ты говорил.

— Два раза, — уточнил Амару.

— Три, — сказала Эйлин.

— Я просто... это важно.

— Очень важно, — согласилась Эйлин серьёзно.

— Мы рады, — сказал Амару. — Правда.

Сон Ю кивнул. Кошка за спиной Амару зевнула ещё раз и улеглась.

— Она одобряет, — сказал Сон Ю.

— Она одобряет то, что мы перестали о ней говорить, — поправил Амару.

— Это тоже одобрение, — сказала Эйлин.

ЭПИЛОГ: СУББОТА

Катаржина лежала на диване с тремя собаками.

Буза занимала большую часть. Кофель устроился в ногах. Рыжик сидел на спинке — он не лежал с людьми, это было бы слишком.

— Вы невозможны, — сказала Катаржина.

Буза вздохнула.

Феликс читал. Страница сто сорок восемь.

Канцлер спал в ногах. Инструкция молчала.

— Хороший вечер, — сказал Феликс, ни к кому.

Инструкция промолчала согласно.

Амару закрыл ноутбук. Кошка на подоконнике.

— Ты можешь остаться, — сказал он.

Кошка посмотрела. Потом легла.

— Я не сказал, что ты должна.

Кошка закрыла глаза.

— Ладно, — сказал Амару. — Ладно.

Эйлин читала — не работа, для себя, Йейтс.

Из-за стены — тихие шаги Пудинга. Он иногда ходил ночью, это был его ритуал.

Беккет в голове сказал: «Надо продолжать».

— Знаю, — ответила Эйлин.

— «Продолжу».

— Знаю, — повторила она. — Это я.

Она продолжила читать.

Хыонг мыла посуду. Ресторан закрыт. Фо спал у плиты.

Минь вытирал — они давно распределили: она моет, он вытирает. Это было их.

— Хороший день? — спросил Минь.

— Хорошо-нормально.

— Значит, просто хорошо.

— Значит, просто хорошо, — согласилась Хыонг.

Фо поднял голову. Убедился, что ничего съедобного не происходит. Лёг обратно.

Правильное решение.

Восемьдесят миллионов человек.

И ещё — неизвестно сколько собак, котов, безымянных дворовых кошек с характером.

Буза дышит в лицо.

Канцлер приходит в ноги в полночь.

Рыжий кот из Ханоя ждёт говядины с достоинством.

Пудинг останавливается, когда останавливается она.

Кошка со двора пришла на созвон и одобрила.

Они не знают диагноза.

Они знают человека.

Этого достаточно.

Конец девятой книги

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Девятая книга — про животных, но не только.

Рыжик с холодильника сходить не собирается. Канцлер занял три четверти дивана. Безымянная кошка Амару пришла через окно и ушла под утро. Это их выбор — быть рядом тогда, когда они решили, что надо.

Людям сложнее — у них есть слова, и слова иногда мешают. У животных слов нет. Только присутствие.

Если рядом есть кто-то такой — человек, кот, собака, кошка без имени во дворе — скажите им спасибо. Или не говорите: они, в общем-то, и так знают.

И да. Рыжик слез с холодильника в двадцать два ноль три. Никто не видел.

Книга десятая

Понедельник. Животные. Юбилейная книга, которая об этом не знает.

Художественные зарисовки с научными вставками

Десятая книга. Животные снова. Потому что они не устают.

О КНИГЕ

Десять книг.

Это много. Если сложить всех героев — их около пятидесяти. Если сложить все диагнозы — один, с вариациями. Если сложить всех животных — это уже сложнее считать, потому что безымянная кошка Амару юридически не в списке, но фактически есть.

В десятой книге — снова животные. Не потому что кончились идеи. А потому что они не кончились у животных: каждый раз по-новому, каждый раз точно.

Пятеро новых. Понедельник — самый честный день, хуже него только вторник, но вторник уже был. Поехали.

ГЕРОИ

Бенедикт, 44 года. Венгрия, Будапешт. Архитектор. Проектирует здания, в которых будет хорошо находиться — это его формулировка технического задания для самого себя. Голос у него один, называет его Нормировщик: тот считает всё — шаги, минуты, количество слов в разговоре. «Ты сказал четырнадцать слов. Собеседник ждёт не меньше восьми в ответ». Бенедикт считает это полезным на переговорах и изматывающим в личной жизни. Дома живёт кот Корвин — назван в честь венгерского короля Матьяша Корвина, потому что ведёт себя соответственно.

Присцилла, 33 года. Бразилия, Салвадор. Учительница начальных классов. Дети — её стихия: с ними логика другая, и в этой другой логике Присцилле легче. Голосов нет — есть периоды, когда она перестаёт понимать, что чувствует. Не «ничего не чувствую» — скорее «не могу опознать, что именно». Психиатр называет это алекситимией как симптомом. Присцилла называет это «внутренний переводчик завис». Собака — метис по имени Байя, рыжая, лохматая, с ушами разного направления.

Стефан, 58 лет. Румыния, Клуж-Напока. Пенсионер, бывший инженер-электрик. Диагноз поставили в сорок два — до этого шестнадцать лет жил как мог, и мог по-разному. Сейчас — стабильно, таблетки работают, жизнь устоялась. Голоса два: один спокойный, другой беспокойный. Он называет их Никола и Тесла — в честь Николы Теслы, потому что инженер и потому что Тесла тоже слышал голоса, и это Стефану в своё время помогло. Животное: черепаха Ампер. Двадцать два года, живёт в террариуме, смотрит на мир с видом существа, у которого впереди ещё лет шестьдесят и торопиться некуда.

Зинаида, 39 лет. Украина, Одесса. Портниха. Шьёт на заказ — свадебные платья, выпускные, иногда театральные костюмы. Работа руками всегда помогала: руки знают, что делать, даже когда голова не очень. Голос у неё один, она называет его Критик. Критик комментирует всё, что она шьёт, — иногда по делу, иногда нет, иногда это одно и то же. Две кошки: Булавка и Напёрсток. Обе чёрные, обе умные, обе убеждены, что ткань существует для их комфорта, а не для клиентов.

Паскаль, 27 лет. Камерун, Яунде. Программист, работает удалённо на европейскую компанию. Диагноз — два года. Таблетки подобрали быстро, это повезло. Голосов нет — есть ощущение, что за ним иногда наблюдают, но это не параноя в полном смысле: он понимает, что это симптом, и может с этим работать. Помогает отладка кода — когда смотришь на логику, другая логика отступает. Пёс Дебогер — назван в честь процесса отладки, потому что Паскаль был романтиком в момент именования. Дебогер — помесь чего-то большого с чем-то ещё большим, три года, убеждён, что он маленький.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ПОНЕДЕЛЬНИК НАЧИНАЕТСЯ

ГЛАВА 1: БЕНЕДИКТ И КОРВИН — СЕМЬ УТРА

Корвин спал на чертежах.

Это была его любимая позиция — не на диване, не на кресле, а именно на чертежах. Бенедикт подозревал, что кот делал это специально: чертежи стоили времени, были важными, и Корвин, по всей видимости, считал их достойным постаментом.

— Корвин.

Кот не двигался.

— Мне нужен лист А-три.

Корвин приоткрыл один глаз. Посмотрел на Бенедикта с видом монарха, которого отвлекли от государственных дел.

— Это технический чертёж жилого дома. Там живут люди.

Второй глаз.

— Им нужен дом.

Корвин встал — медленно, с достоинством, потянулся — и переместился ровно на тридцать сантиметров. На соседний лист.

— Это не помогло.

Корвин сел и начал умываться. Разговор был закончен.

Нормировщик в голове сказал: «Ты потратил на переговоры с котом сорок семь секунд».

— Знаю.

— Это нерационально.

— Я в курсе.

— Переговоры с котом имеют КПД ноль целых ноль десятых.

Бенедикт аккуратно вытащил лист А-три из-под Корвина. Кот посмотрел. Не возразил — просто запомнил.

— КПД переговоров с котом, — сказал Бенедикт, — зависит от того, что считать результатом.

Нормировщик переваривал.

Корвин умывался.

Бенедикт чертил.

Это был нормальный понедельник.

Научный отступ: про кошек и их выбор места.

Кошки выбирают место для отдыха по нескольким критериям: тепло, высота, стратегический обзор, запах хозяина.

Бумага держит тепло. Чертежи — большие плоские поверхности. Запах Бенедикта на них есть.

Корвин не издевается.

Он просто оптимизирует.

У них с Нормировщиком, в каком-то смысле, похожая методология.

ГЛАВА 2: ПРИСЦИЛЛА И БАЙЯ — УТРО ПЕРЕД ШКОЛОЙ

Байя знала расписание.

Это не метафора: собака буквально знала, что в понедельник подъём раньше, чем в субботу, что портфель означает «уходишь», что пальто без сумки означает «ненадолго». Присцилла это обнаружила случайно — и потом долго думала, кто из них более организован.

— Байя, стоп.

Байя остановилась у двери. Посмотрела.

— Я не ушла ещё. Мне нужен завтрак.

Байя вернулась на три шага. Ровно три — столько, сколько нужно, чтобы не мешать, но оставаться в зоне видимости.

Присцилла ела стоя — она всегда ела стоя в понедельник, это была плохая привычка, которую она планировала исправить лет пять. Байя стояла рядом и смотрела с видом собаки, которая не осуждает, но отмечает.

— Я знаю, — сказала Присцилла. — Надо садиться.

Байя вильнула хвостом. Не согласие — просто «услышала».

Внутренний переводчик сегодня работал — процентов на семьдесят, это хороший показатель для понедельника. Присцилла понимала, что ей немного тревожно (первый урок, новая тема, один ребёнок с прошлой недели вёл себя странно, надо понять почему). Это называлось «опознала». Хорошо.

— Всё, — сказала она Байе. — Ухожу.

Байя проводила до двери. Села. Смотрела.

— До четырёх.

Байя моргнула.

— Я знаю, что ты знаешь. Я просто говорю.

Дверь закрылась.

За дверью Байя вздохнула и пошла на диван. У неё тоже было расписание — на время без Присциллы: поспать, подождать, услышать лифт, занять позицию у двери.

Отлаженная система.

ГЛАВА 3: СТЕФАН И АМПЕР

Ампер не торопился.

Это было его основной философской позицией, которую он никогда не формулировал, но последовательно отстаивал. Черепахи не торопятся. Особенно черепахи двадцати двух лет, которые видели многое и поняли главное: торопиться не надо.

Стефан кормил его утром — специальный корм плюс немного огурца, это было ритуалом двадцати двух лет.

Никола сегодня был тихим. Тесла — беспокойным, но терпимо.

— Тесла, — сказал Стефан.

Тесла не отвечал — голоса не отвечают на имена, это не так работает. Но иногда помогало назвать.

— Не сегодня. Я занят.

Тесла продолжал беспокоиться — фоново, как помеха на частоте.

Ампер поднял голову. Посмотрел на огурец. Посмотрел на Стефана. Начал есть — медленно, без суеты.

— Ты прав, — сказал Стефан.

Ампер жевал.

— В этом вся и суть. Никуда не торопиться.

Тесла немного притих. Не совсем — но немного. Стефан давно заметил: Ампер действовал успокаивающе. Не потому что черепаха понимала. А потому что черепаха была настолько методично спокойна, что рядом с ней тревога выглядела как-то суетливо.

Психиатр Адриан однажды спросил, что помогает в тревожные дни.

— Смотрю на черепаху, — сказал Стефан.

— И?

— Она ест огурец. Очень медленно. Это напоминает, что мир не рухнет, пока она не закончила.

Адриан записал. Под «техники заземления» — «огурец».

Стефан подумал, что это звучит не очень профессионально.

Но работало.

Научный отступ: про черепах и время.

Черепахи рода Testudo живут в среднем 80–100 лет в неволе при хорошем уходе.

Амперу 22 года. Впереди — потенциально ещё шестьдесят.

С точки зрения черепахи, всё происходящее вокруг — включая тревогу Стефана — это событие средней продолжительностью в несколько минут на фоне очень длинной жизни.

Это не совет по тревожности.

Это просто перспектива.

Огурец, кстати, черепахам полезен — источник воды и клетчатки.

ГЛАВА 4: ЗИНАИДА, БУЛАВКА, НАПЁРСТОК

Понедельник начинался с примерки.

Клиентка — невеста, нервная, с мнением обо всём и особенно о длине шлейфа. Шлейф был правильной длины. Клиентка считала иначе.

— Он должен быть длиннее.

— Тогда вы будете на него наступать.

— Я буду аккуратно.

— На свадьбе все наступают, — сказала Зинаида. — Это статистика.

Критик в голове сказал: «Швы на правом плече чуть натянуты».

— Знаю, — ответила Зинаида мысленно. — Сейчас.

— Клиентка этого не видит.

— Я вижу.

— Это достаточно.

В этом Критик был прав — иногда безоговорочно. Зинаида скорректировала плечо, пока клиентка разглядывала шлейф.

Булавка и Напёрсток наблюдали с подоконника.

Обе чёрные, обе сидели рядом, обе смотрели на белое платье с одинаковым выражением — то ли эстетический интерес, то ли расчёт.

— Не подходите, — сказала Зинаида, не оборачиваясь.

Булавка спрыгнула с подоконника.

— Булавка.

Булавка остановилась в метре от платья. Села. Начала умываться — демонстративно, с видом кошки, у которой не было никаких планов насчёт белого шёлка.

— Я тебе верю примерно на треть.

Клиентка оглянулась.

— Это ваши?

— Да.

— Они не попортят платье?

— Они профессионалы, — сказала Зинаида. — Восемь лет. Ни одного платья.

Это была правда. Несколько раз был интерес, несколько раз был пристальный взгляд. Но — ни разу касания. Булавка и Напёрсток понимали, где работа, а где их дела. Это была профессиональная этика.

Критик одобрял.

ГЛАВА 5: ПАСКАЛЬ И ДЕБОГЕР

Дебогер весил сорок два килограмма и был убеждён, что помещается на коленях.

Паскаль работал — утренний созвон с командой, потом код, потом ещё код. Дебогер лежал рядом первые полчаса, потом решил, что рядом недостаточно близко, и переместился.

— Дебогер.

Сорок два килограмма посмотрели снизу вверх с видом щенка.

— Ты не щенок.

Хвост.

— Тебе три года.

Хвост активнее.

— Ты весишь сорок два килограмма.

Дебогер положил голову на клавиатуру. На экране появилось: «jjjjjjjjjjjjjjjjjjjjjjjjjjjjjjjj».

— Это не код.

Дебогер смотрел с видом собаки, которая только что внесла вклад.

— Это синтаксическая ошибка.

Паскаль убрал джей-джеи. Переставил Дебогера на пол — с некоторым усилием. Дебогер поднялся, постоял секунду с видом собаки, которая пересматривает стратегию, и лёг рядом со стулом. На ноги.

Ощущение наблюдения сегодня было слабым — три из десяти, фон. Это был хороший показатель. Когда Паскаль писал код — оно отступало, потому что логика кода требовала другого внимания.

Дебогер у ног помогал — не потому что понимал что-то про симптомы. Просто тяжесть и тепло были там, где они были. Это конкретно.

В обед Паскаль вышел во двор — Дебогер вперёд, Паскаль за ним. Пёс нашёл лужу немедленно.

— Нет.

Дебогер посмотрел на лужу. Посмотрел на Паскаля.

— Нет.

Лужа.

— Дебогер.

Дебогер вошёл в лужу. Медленно. Глядя Паскалю в глаза — как человек, который делает выбор осознанно.

— Ты это нарочно.

Хвост.

— Это не оправдание.

Сорок два мокрых килограмма смотрели с искренней радостью.

Паскаль вздохнул. Достал телефон. Написал в группу: «Пёс нашёл лужу. Сознательно. Это называется отладка отношений».

Хайру ответил: «Дебогер тестирует граничные условия».

Сон Ю написал: «Результат теста?»

Паскаль написал: «Лужа победила».

Научный отступ: про собак и параноидные симптомы.

При симптомах, связанных с ощущением наблюдения или слежки, физическое присутствие живого существа рядом может снижать тревогу.

Механизм прост: мозг, занятый реальным социальным взаимодействием — даже с собакой — меньше ресурсов направляет на тревожную интерпретацию окружения.

Дебогер в луже — это не терапия.

Но сорок два килограмма счастья рядом — это трудно игнорировать.

Мозг пробует.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ДЕНЬ

ГЛАВА 6: БЕНЕДИКТ — ВСТРЕЧА С ЗАКАЗЧИКОМ

Заказчик был из тех людей, которые знают, чего хотят, но не знают, как это называется.

— Я хочу, чтобы там было... просторно. Но уютно. Но не тесно. Вы понимаете?

Бенедикт понимал. Это называлось «открытая планировка с зонированием» — он слышал это тысячу раз, в разных формулировках.

Нормировщик считал: «Заказчик использовал слово "но" три раза. Это значит — он сам не уверен. Дай ему варианты, не давай одно решение».

Бенедикт достал эскизы. Три варианта.

— Вот три подхода. У каждого — плюсы и что-то, от чего придётся отказаться.

Заказчик смотрел. Оживился.

— Вот этот. Но можно сделать вот здесь — вот так?

— Можно. Тогда вот тут изменится.

— А это плохо?

— Это другое. Плохого нет, есть выбор.

Нормировщик сказал: «Ты использовал слово "выбор". Людям нравится слово "выбор". Восемь слов. Хорошо».

Бенедикт мысленно кивнул. Иногда Нормировщик был полезен — не инструкцией, а чем-то вроде режима реального времени. Бенедикт давно перестал злиться на это и начал использовать.

После встречи шёл пешком — пятнадцать минут, это было его правилом после сложных переговоров: пешком, без наушников, просто город.

Нормировщик считал шаги.

— Триста сорок один.

— Я знаю.

— Четыреста — хорошее число.

— Почему?

Пауза.

— Делится на двадцать, — сказал Нормировщик.

— Это не обоснование.

— Это эстетика.

Бенедикт дошёл до четырёхсот. Свернул домой.

Дома Корвин сидел на подоконнике и смотрел на улицу — с видом монарха, обозревающего владения.

— Видел меня? — спросил Бенедикт.

Корвин не обернулся.

— Ладно.

ГЛАВА 7: ЗИНАИДА — ВТОРАЯ ПРИМЕРКА И КРИТИК

После невесты пришла вторая клиентка — выпускное платье, дочь, которая хотела одно, и мама, которая хотела другое.

Это была стандартная ситуация. Зинаида умела с ней работать: говорить с обеими, не принимать сторону, предлагать третий вариант, который устраивает обеих процентов на семьдесят. Семьдесят — рабочий результат.

Критик молчал. Это было необычно.

Обычно на примерках он комментировал — посадку, цвет, детали. Сегодня — тихо.

Зинаида работала. Мама и дочь договорились — третий вариант, длина чуть ниже, цвет тот, который хотела дочь, воротник тот, который хотела мама. Обе ушли не совсем довольные, но достаточно.

После Зинаида стояла в мастерской. Тихо.

— Критик?

Молчание.

— Что-то не так?

— Всё хорошо, — сказал Критик наконец. — Ты справилась.

Зинаида остановилась.

— Это... впервые.

— Что впервые?

— Ты сказал «справилась». Обычно ты говоришь что поправить.

— Сегодня нечего поправлять.

Пауза.

— Совсем?

— Левый рукав чуть длиннее правого.

— Вот это другое дело, — сказала Зинаида с облегчением.

Булавка прыгнула на рабочий стол. Посмотрела на рукав.

— Ты тоже видишь? — спросила Зинаида.

Булавка взяла нитку в зубы и потянула.

— Стоп. Это не для тебя.

Нитку Булавка не отдала, но отпустила. Это был её максимум уступок.

ГЛАВА 8: СТЕФАН ИДЁТ НА ПРОГУЛКУ

В понедельник он ходил в парк.

Без Ампера — черепахи в парк не ходят, у них другая логистика. Просто сам, с термосом.

Никола был тихим. Тесла — в среднем диапазоне, семь из десяти беспокойства, это терпимо.

Стефан сел на скамейку. Налил кофе. Смотрел на голубей — их было много, они вели свои голубиные дела с видом существ, у которых план на день очень конкретный.

Рядом опустился мужчина — немолодой, с газетой. Развернул. Не читал — просто держал.

— Холодно, — сказал мужчина.

— Бывало хуже, — сказал Стефан.

— Это да.

Тесла что-то сказал — Стефан не расслышал, неразборчиво. Иногда так бывало — фон, не слова.

Они посидели рядом — два незнакомых человека, кофе и газета, голуби.

— Вы местный? — спросил мужчина.

— Сорок лет, — сказал Стефан.

— Я тридцать семь. — Пауза. — Парк хороший.

— Хороший.

Мужчина встал, свернул газету, пошёл.

Это был весь разговор. Стефан вернулся домой.

Ампер смотрел из террариума.

— Был в парке, — сказал Стефан. — Разговаривал с незнакомцем о погоде. Тридцать секунды.

Ампер жевал остатки огурца.

— Ты прав. Это достаточно на понедельник.

ГЛАВА 9: ПРИСЦИЛЛА И РЕБЁНОК СО СТРАННЫМ ПОВЕДЕНИЕМ

Мальчика звали Жоау.

Восемь лет, тихий, рисовал только чёрным карандашом уже вторую неделю. Присцилла наблюдала.

Она умела наблюдать — не как диагност, она не диагност. Как человек, который знает: иногда снаружи виднее то, что внутри стало слишком большим.

На перемене подсела рядом.

— Жоау, у тебя красивый рисунок.

Жоау посмотрел на рисунок. Чёрное дерево на чёрном небе.

— Это ночь, — сказал он.

— Вижу. Ночь бывает разная.

— Бывает.

— Что у тебя дома происходит? — спросила Присцилла прямо. С восьмилетними иногда работает лучше.

Жоау помолчал.

— Дедушка заболел.

— Это плохо. Ты переживаешь.

— Да.

— Рисуешь чёрным, потому что переживаешь.

— Наверное.

Внутренний переводчик Присциллы работал чётко — она чувствовала что-то тёплое и немного тяжёлое одновременно. Это называлось «сочувствие с тревогой». Хорошо, что опознала.

— Дедушки болеют, — сказала она. — И иногда выздоравливают. Ты можешь нарисовать и ночь, и то, что после ночи.

Жоау посмотрел на карандаши.

— Жёлтым?

— Если хочешь. Или любым другим.

Жоау взял жёлтый карандаш. Нарисовал маленький круг над чёрным деревом.

— Луна, — сказал он.

— Да, — согласилась Присцилла.

Это был хороший понедельник.

ГЛАВА 10: ПАСКАЛЬ — ПОСЛЕ ЛУЖИ

Дебогер сох на балконе.

Это было его наказание за лужу — не суровое, просто логическое: мокрым в квартиру нельзя, значит, балкон. Дебогер относился к этому философски. Он лежал на своей подстилке и смотрел в небо с видом собаки, которая не жалеет ни о чём.

Паскаль работал. Код сегодня шёл хорошо — задача была интересная, из тех, что затягивают. Ощущение наблюдения отступило до двух из десяти. Это почти нет.

Через час Дебогер поскрёб дверь.

— Сухой?

Скрёб.

Паскаль открыл. Дебогер прошёл — достаточно сухой, если не придираться к ушам. Лёг под стол.

— Хорошо, — сказал Паскаль.

Дебогер вздохнул.

— Я не про лужу.

Хвост — одно движение.

— Про лужу — не хорошо.

Хвост — ещё одно.

— Ты не раскаиваешься.

Хвост.

— Я это понял.

Паскаль вернулся к коду. Дебогер положил голову на ногу. Сорок два килограмма — тепло и конкретно.

Ощущение наблюдения — ноль. Совсем.

Паскаль отметил это. Написал в блокноте — он вёл заметки о симптомах, это была рекомендация психиатра: «Понедельник. Луже — да. Наблюдение — 0 после 15:00. Дебогер у ног».

Потом добавил: «Корреляция или причинность — непонятно. Но повторить».

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ВЕЧЕР — СНОВА ОНЛАЙН

ГЛАВА 11: ВЕЧЕР В ГРУППЕ

Созвон был в восемь по среднеевропейскому.

Паскаль — из Яунде (плюс один час). Бенедикт — из Будапешта (тот же пояс). Стефан — из Клужа (тот же). Зинаида — из Одессы (плюс один). Присцилла — из Салвадора (минус четыре, но она сова).

— У Стефана черепаха в кадре, — сказал Паскаль.

— Ампер не помещается в террариум, — объяснил Стефан.

— Черепаха не помещается в террариум?

— Технически помещается. Просто он решил быть снаружи.

Все посмотрели на черепаху. Ампер смотрел в камеру.

— Он знает, что его снимают? — спросила Зинаида.

— Он не знает, что значит «снимают». Но он точно знает, что на него смотрят.

— И?

— И ему это безразлично. В хорошем смысле.

Присцилла появилась с Байей на руках — точнее, Байя лежала поперёк её коленей и занимала большую часть кадра.

— Она не помещается на колени, — сказал Бенедикт.

— Она так не считает.

— У неё есть мнение о собственном размере?

— Оптимистичное, — сказала Присцилла.

Дебогер в кадре у Паскаля попытался встать и занял весь экран.

— Дебогер.

Хвост в объективе.

— Это не твой созвон.

— Он хочет участвовать, — сказал Стефан.

— Он уже участвует. Лисой. В весь экран.

— Он хочет участвовать больше.

Паскаль убрал Дебогера. Тот немедленно положил голову ему на плечо.

— Это, — сказал Бенедикт, — технически больше, чем участие.

— Да, — согласился Паскаль. — Он соучредитель.

ГЛАВА 12: ЧТО ОБСУЖДАЛИ

После животных поговорили о понедельнике.

— Понедельник был нормальный, — сказал Бенедикт. — Нормировщик помог на переговорах.

— Помог? — переспросила Зинаида.

— Считал слова. Это оказалось полезным.

— Мой Критик сегодня сказал «справилась», — сказала Зинаида.

— Первый раз?

— Первый раз. Почти. Потом добавил про рукав.

— Это называется «сначала хорошее», — сказал Стефан. — Педагогический приём.

— Мой голос использует педагогические приёмы?

— Тесла иногда тоже. Беспокоится сначала тихо, потом громче. Он учит меня замечать раньше.

— Это оптимистичная интерпретация, — сказала Присцилла.

— Ампер одобряет оптимизм. Он смотрит с видом существа, у которого очень долгая перспектива.

— Черепаха смотрит с видом существа, которое просто смотрит, — поправил Паскаль.

— Это одно и то же.

— Нет.

— Философски — да.

Паскаль подумал.

— Ладно, — сказал он. — Философски — ладно.

Ампер повернул голову. Медленно. Посмотрел в другую сторону.

— Он согласен, — сказал Стефан.

— Он смотрит на стену.

— Он согласен со стеной.

ЭПИЛОГ: ПОНЕДЕЛЬНИК В КОНЦЕ ДНЯ

Бенедикт лёг спать. Корвин занял три четверти кровати.

Нормировщик сказал: «Он занимает шестьдесят два процента площади».

— Знаю.

— Это нерационально.

— Корвин не оптимизирует площадь. Он занимает то, что считает своим.

— Это всё?

— Этого достаточно.

Нормировщик замолчал. Корвин перевернулся, занял ещё немного.

Бенедикт лежал на своей трети и думал, что это, в общем, не так плохо.

Присцилла кормила Байю.

— Хороший день был, — сказала она.

Байя ела.

— Жоау нарисовал луну.

Байя подняла голову.

— Жёлтым карандашом.

Байя вернулась к миске. Присцилла поняла это как одобрение.

Стефан сидел с Ампером — черепаха снова в руках, это было их вечерним ритуалом.

— Понедельник, — сказал Стефан.

Ампер смотрел вперёд.

— Прошёл.

Ампер смотрел вперёд.

— Ты прав. Уже вторник

Ампер смотрел вперёд.

— Это не повод беспокоиться.

Тесла что-то сказал тихо.

— Тесла, — сказал Стефан, — Ампер говорит, что нет.

Тесла умолк. Это тоже иногда работало.

Зинаида закрыла мастерскую.

Булавка и Напёрсток сидели у двери — ждали, когда откроют квартиру.

— Вы работали сегодня, — сказала Зинаида.

Обе посмотрели.

— Профессионально.

Булавка прошла первой. Напёрсток — следом, с видом кошки, у которой была своя очерёдность и она её соблюла.

Паскаль закрыл ноутбук.

Дебогер уже спал — на своей подстилке, на боку, с видом собаки, у которой всё хорошо.

— Дебогер.

Одно ухо.

— Хороший день.

Второе ухо. Хвост — слабо, во сне.

— И лужа была хорошей.

Хвост чуть сильнее.

— Я это не повторял.

Хвост успокоился.

Паскаль лёг.

Дебогер через три минуты переместился ближе. Незаметно. С видом собаки, которая просто нашла более удобное место.

Паскаль не двигался.

Сорок два килограмма рядом.

Ощущения наблюдения не было совсем.

Восемьдесят миллионов человек.

И ещё — коты, собаки, черепахи двадцати двух лет,

кошки без имени, ретриверы с моральным давлением,

псы, которые тестируют граничные условия в лужах.

Они не читали научных статей про окситоцин.

Они просто рядом.

Корвин занял шестьдесят два процента кровати.

Это нерационально.

Это достаточно.

Конец десятой книги

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Десять книг.

Если бы Ампер умел считать — он бы не стал. У него другие приоритеты.

Если бы Дебогер умел считать — он бы посчитал лужи. Их было достаточно.

Если бы Корвин умел считать — он бы посчитал процент кровати. Шестьдесят два. Он доволен.

Животные не знают, что это юбилей. Они не знают ничего про книги, про диагнозы, про восемьдесят миллионов человек.

Они просто рядом.

Этого достаточно.

И да. Нормировщик посчитал: в десяти книгах встретилось двести восемнадцать слов «нормально». Бенедикт ответил, что это нормально.

Читать онлайн

Книга о людях, которые видят мир не так, как все

О КНИГЕ

ГЕРОИ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ГОЛОСА

ГЛАВА 1: СОВЕТ ДИРЕКТОРОВ

ГЛАВА 2: ЦВЕТ ТРЕВОГИ

ГЛАВА 3: ВОСЬМОЙ РАЗ

ГЛАВА 4: ПЕРВЫЙ РАЗ

ГЛАВА 5: ВИКТОР СЕМЁНОВИЧ И ЕГО СИСТЕМА

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: СНАРУЖИ

ГЛАВА 6: СУПЕРМАРКЕТ КАК ИСПЫТАНИЕ

ГЛАВА 7: КАТИН МИР В ПЯТНИЦУ ВЕЧЕРОМ

ГЛАВА 8: АНТОН И ЗАБОР

ГЛАВА 9: СОНЯ УЧИТСЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ВНУТРИ

ГЛАВА 10: ЧТО ГОВОРИТ ТРЕТИЙ

ГЛАВА 11: НОЧНАЯ ГЕОМЕТРИЯ СОНИ

ГЛАВА 12: ВИКТОР СЕМЁНОВИЧ И ВНУЧКА МАША

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ: ОБЫЧНЫЕ ДНИ

ГЛАВА 13: СРЕДА В ГРУППЕ

ЭПИЛОГ: ДРУГОЙ РАЗГОВОР

Читайте дальше бесплатно

Новые голоса, новые миры

О КНИГЕ

ГЕРОИ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ПОИСКИ

ГЛАВА 1: ЛЕНА И КНИГА

ГЛАВА 2: РОМА И ЕДА

ГЛАВА 3: ИРИНА ПАВЛОВНА И ТАБЛИЦЫ

ГЛАВА 4: ДИМА И ЗЛОСТЬ

ГЛАВА 5: НИНА И ДВОЙНИК

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: РАБОЧИЕ ДНИ

ГЛАВА 6: БИБЛИОТЕКА В ЧЕТВЕРГ

ГЛАВА 7: КУХНЯ КАК МЕДИТАЦИЯ

ГЛАВА 8: ДИМА В ШКОЛЕ

ГЛАВА 9: НИНА СЧИТАЕТ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: СВЯЗИ

ГЛАВА 10: ГРУППА — ПЕРВЫЙ РАЗ

ГЛАВА 11: РОМА И ИРИНА ПАВЛОВНА

ГЛАВА 12: ДИМА И ЛЕНА

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ: НОЧИ И УТРА

ГЛАВА 13: ЛЕНА В ТРИ ЧАСА НОЧИ

ГЛАВА 14: РОМА В ВОСКРЕСЕНЬЕ

ГЛАВА 15: ИРИНА ПАВЛОВНА СЧИТАЕТ ИТОГИ

ЧАСТЬ ПЯТАЯ: ЧТО ДАЛЬШЕ

ГЛАВА 16: НИНА ПИШЕТ

ГЛАВА 17: ДИМА ЧИТАЕТ ХИМИЮ

ГЛАВА 18: СРЕДА В ГРУППЕ (СНОВА)

ЭПИЛОГ: ДРУГОЙ РАЗГОВОР — 2

Ещё больше миров, ещё один взгляд

О КНИГЕ

ГЕРОИ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: НОВЫЕ МИРЫ

ГЛАВА 1: ПАША И ПАССАЖИР

ГЛАВА 2: ИННА ВАЛЕРЬЕВНА — ПОНЕДЕЛЬНИК

ГЛАВА 3: ОЛЯ И ОГОРОД

ГЛАВА 4: ФЁДОР И ДОМА

ГЛАВА 5: СВЕТА И ТЕЛЕГРАМ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ИННА ВАЛЕРЬЕВНА

ГЛАВА 6: КАК СТАТЬ ПСИХИАТРОМ

ГЛАВА 7: ПРИЁМНЫЙ ДЕНЬ

ГЛАВА 8: ПРО ВЫГОРАНИЕ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: БУДНИ

ГЛАВА 9: БОРИС ИВАНОВИЧ И СОСЕД

ГЛАВА 10: ОЛЯ ПЕЧЁТ ТОРТ

ГЛАВА 11: ФЁДОР В МУЗЕЕ

ГЛАВА 12: ПАША НА МАРШРУТЕ

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ: СРЕДА В ГРУППЕ

ГЛАВА 13: ВСЕ ВМЕСТЕ

ГЛАВА 14: ИННА ВАЛЕРЬЕВНА — ПЯТНИЦА

ЭПИЛОГ: ДРУГОЙ РАЗГОВОР — 3

— И. В.

Новые голоса, та же пятница

О КНИГЕ

ГЕРОИ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ЗНАКОМСТВО

ГЛАВА 1: ТАМАРА И СТО СЕМНАДЦАТЬ КАКТУСОВ

ГЛАВА 2: АРТЁМ И ПОЛОСА НОРМАЛЬНОГО

ГЛАВА 3: ЗИНАИДА МАРКОВНА